Здесь я точно не помню, разгружали ли мы ночью с «Урала» 120-е минометы, и нес ли их кто-то, или они уже были на месте, но утром эти четыре миномета мы тащили на сопку, которая была уже свободна к утру. По рации передали, чтобы мы двигались все вместе на сопку и несли туда минометы. Видимо, ВСУ оставили позиции. Передислоцировались. Но ночью выстрелов слышно не было, а значит, их не выбивали штурмом. Минометы несли в сопку, очень крутую сопку, на которую и без вооружения-то подняться трудно было. Миномет обвязывался жесткой тряпкой с двух сторон, два бойца брали с каждой стороны за тряпку и тащили его в гору. Дело не просто нелегкое, а невыносимо тяжелое. Руки уже не держали эту штуку. Наш старшина, или старший, пожалев нас, один раз просто отобрал у нас миномет, загрузил его на плечи, за шею, и поволок вверх. Это было неожиданно и героически. Он был старый атлет. Многие не поверят, чтобы 120-й можно было так тащить, но все это правда. Вот такой он богатырь.
Дотащили до самого верха. Упали от усталости. Я лично уткнулся каской в землю и тяжело дышал. Здесь нас встретили наши, минометы они забрали, а мы двинулись дальше. Сегодня уже было очень тепло, солнце припекало. Прошли километра два, а может и более, миновав два глубоких перевала. Дошли до просеки в лесу, одна группа пошла вверх на холм, не такой высокий, а нас двоих отправили держать оборону в другое место, слева, рядом с холмом. Мой напарник был из Молькино, вместе проходили спецподготовку. Он дагестанец, а лицо у него культурное из культурных, и очки его круглые, профессорские придавали ему еще более культурный вид. Командир сказал:
– Держите фланг. Если пойдут, контакт. Сколько у вас БК?
– По пять магазинов, – чуть не хором ответили мы ему.
– Тогда, если БК заканчиваться будет – отходите.
На холме уже шел бой, перестрелка. Активная перестрелка. Шмоляли друг в друга так, что мало не покажется. Мне хотелось туда, но, если приказано быть здесь, значит так надо. «Успею еще», – подумал я. Вдруг перестрелка замолкла, и с той стороны раздался бешеный крик:
– Иди нах…
Ответ не последовал себя ждать:
– Пи… сейчас получишь.
Все это вызвало с нашей стороны общий веселый азартный хохот, там тоже русские, оказывается, раз так матерятся. И снова на тебе, давай друг в друга палить без остановки. Нас отвели на исходную, то есть в березняк, в лес. Здесь были раненые с холма. Здесь я и встретил снова того самого якута из Москвы, с которым ехали вместе в автобусе из Молькино на Донбасс. Он стоит, а его пухлая щека отпала. То есть просто чуть ли не на коже висит мясо. Я подхожу к нему, а он протягивает мне свой бинт. Разворачиваю упаковку и прикладываю кусок щеки на свое место, к его лицу. Ну и давай ему накладывать повязку так, как учили в Молькино. Перевязываю, затягиваю. Он уже не может:
– Ну, хватит уже. Затянул же.
Да, затянул, вспомнив с благодарностью своего военврача-преподавателя. Да еще все это время за всем этим действом наблюдал «кашник» с Проекта, ну это те, кто пришли из лагерей. Глаза его были бешеными просто, он был удивлен тому, как я понял, как просто можно так щеку оторвать и как можно так ее заматывать, без эмоций. А эмоций у меня и правда не было, так как в голове, как только я прибыл туда, что-то отрубило, я будто за стеклом, как через стену, и потому сохранял бодрость духа всю командировку. Звали этого кашника Самбо. Затем, разобравшись с ранеными, которых отправили на эвакуацию, мы построились и пошли в ту же сторону, из которой пришли, но только по другой дороге. Доходим до лесополосы, за которой поле, а за полем лес. Глядим, в начале лесополосы лежат два бойца. Это был пост, они фланг держали. Один из них в спальнике камуфляжном, зеленом, а другой со страшной ногой, разодранной до кости. Кость видна. Кто-то из строя кричит:
– Спит, что ли? – Имея в виду того, в спальнике.
– Да не проснется он уже. Он двухсотый.
Все стало понятно. Их минометами обстреляли. Только я и сейчас не понимаю, почему они выбрали эту позицию, в начале лесополосы, ведь она почти открыта. Тот с ногой, оказывается, всю ночь так пролежал, всю холодную ночь. Один, с мертвецом, и беззащитный перед противником. Вызвали эвакуацию, благо группа их рядом работала. Унесли его. А двухсотый остался лежать пока в своем спальнике. Я этот спальник, его окраску, вспоминал много раз. Такие спальники долго еще у меня вызывали неприязнь, отторжение – труп в спальнике. Командир наш, недолго думая, первых попавшихся, а этими попавшимися были мы трое, шедшие вместе, отправил заменить уничтоженный пост. Теперь мы должны были нести охранение фланга – поле, за которым вэсэушники. Кстати, со мной вместе попался и Самбо. Второй также оказался «кашником». Оба они были из какого-то ростовского лагеря, места лишения свободы.
