— Мама! — заорал я.
Прибежала испуганная мама.
Немец удивленно посмотрел на нас. Ткнул пальцем в кашу и снова что-то спросил.
Мама ответила:
— Картошка с мясом.
И тут же добавила несколько слов по-немецки.
— А, зо, — сказал немец и повторил:
— Картёшька?
Мама кивнула.
И тогда немец сделал удивительную вещь. Он присел передо мной на корточки, ткнул себя пальцем в грудь и сказал:
— Герхард, — и еще несколько слов по-немецки.
Мама перевела:
— Он говорит, что его зовут Герхард и чтобы ты его не боялся.
А я и не боялся. Это я от неожиданности закричал.
Немец поднялся и сказал маме:
— Герхард.
— Мария, — ответила мама и взяла меня за руку. Немец стоял и молчал, держа в руках остывающую миску. Неужели ему есть не хочется? Мама тоже молчала. Потом сказала что-то со словом «кофе» и увела меня.
Бабушка сразу стала спрашивать, что и как, а я заглянул в кастрюльку, в которой варилась картошка. Она была пуста.
— У них все рассчитано, — вздохнула мама. — До грамма.
— Эти да, эти крохоборы считать умеют, — сказала бабушка.
Я незаметно провел пальцем по стенке кастрюли и лизнул. Если бы мама увидела, она точно бы меня наказала. Она всегда учила меня не быть жадным к еде и есть не торопясь. Это, конечно, хорошо. Только когда еда есть. А сегодня из еды были только свекла и хлеб. Свекла с нашего огородика за домом. А хлеб бабушка сама пекла. У нее немного муки осталось. Этой мукой она очень гордилась. Вот, говорила она маме, ты меня критикуешь, что я на черный день запасы делаю, а вот он и наступил, черный день. И при этом радовалась так, будто наступил праздник, а не черный день.
Пока я ел свеклу, мама сварила кофе.
И начались новые мучения. Я нес кофе, а на блюдечке лежали три куска сахара. Белого-белого! Я даже не знал, что так люблю сахар. Мед тоже хорошо, но сахар лучше. Почему пчелы сахар не делают?
Я поставил кофе на стол и взял пустую миску. Немец кивнул, взял два куска сахара и протянул мне.
— Нет, — сказал я.
Он помотал головой, взял мою руку, вложил сахар и заговорил. Показывал на сахар и на голову.
— Нет, — опять сказал я.
Он нахмурился, встал, не выпуская моей руки, довел до двери, подтолкнул и сказал какое-то сердитое слово.
Сахар и миску я отдал маме.
— Это он чего? — удивилась бабушка. — Сахар не любит? Зубы, наверно, болят.
Мама молча взяла сахар и убрала.
— Ты чего? — возмутилась бабушка. — Он же сам отдал!
— Да, — сказал я. — Он сам отдал. Я два раза не брал, а он дал и выгнал.
— Ребенок сахару сколько времени не видел! А в его возрасте сахар для головы нужен. Чтобы мозги росли как надо.
— Как хотите, — сказала мама и достала сахар.
Бабушка тут же радостно захлопотала, достала чашки, поставила на плиту чайник.
— Эх, Николай, сейчас мы с тобой кипяточку, да с сахарцом! Устроим сладкую жизнь.
А я подумал, что все-таки это неправильно. Я вчера у Ивана Ильича мед ел, а мама с бабушкой нет. И вообще, как я буду с немцами воевать и листовки вешать, если фашистский сахар ем? Валя бы не стал, я точно знаю. Он даже шоколад немецкий не стал бы есть!
И я сказал:
— Я не буду.
Бабушка даже ложку уронила.
— Это что за новости? Как не будешь? Тебе надо! Для мозгов! Это как лекарство.
Я сказал:
— Скоро немцев разобьют, и этого сахара завались будет.
Бабушка поднесла ладонь ко рту и зашипела:
— Ты что, с ума сошел! Замолчи немедленно! И не вздумай такие слова говорить!
Мама сказала:
— Николай, ты понимаешь, что можно говорить, а что нельзя? Ты понимаешь, что с нами будет, если кто-то, какой-то недобрый человек это услышит?
— Ты чай пить будешь? — грозно спросила меня бабушка.
Чаю я не хотел. Я хотел долго-долго сосать кусочек сахара… Но я сказал:
— Не буду.
— Ну, твое дело. Давай, Мария, мы с тобой почаевничаем.
— Вы пейте, я тоже не хочу, — сказала мама.
— Сговорились? — обиделась бабушка. — Вы, значит, такие, а я, значит, не такая?
— Не обижайтесь, — сказала мама. — Не будем ссориться по пустякам.
И улыбнулась, и тряхнула волосами:
— А, гулять так гулять! Наливайте, мама! Николай, живо за стол!
Когда мама такая, мне становится хорошо, а когда улыбается — будто солнце светит. Жаль, что она редко улыбается. И я, конечно, сел, и пил горячую воду с мятой, и мама с бабушкой о чем-то говорили, и я о чем-то говорил, и мы даже смеялись. А сахар… я съел. Почти весь. Мне бабушка половину своего куска дала, а мама пила без сахара. И вообще, фашистами от сахара не становятся.