Мы пошли, и сначала все было хорошо. Но потом мешок стал тяжелее. И неудобнее. Я перекладывал его с плеча на плечо, но он все равно бил по бокам и спине. Мне было жарко, а руки, наоборот, закоченели. Похоже, Ивану Ильичу было не легче. Сначала он разговаривал, а потом замолчал и стал кряхтеть. Мы шли и незаметно посматривали друг на друга. Я ждал, когда Иван Ильич скажет: «Давай передохнем». А Иван Ильич, наверно, ждал, когда я попрошусь передохнуть. Было тяжело, потому что было тяжело и потому что мы оба не хотели показать, что нам тяжело.
— Все, — наконец выдохнул Иван Ильич. — Перекурим.
Я с удивлением посмотрел на него. Я же не курю. И ни разу не видел, что Иван Ильич курит. Оказалось, что так называется короткий отдых.
— До аэродрома недолго осталось, — сказал Иван Ильич. — А там все время вниз. Все-таки полегче.
Ага, подумал я, а после моста — все время вверх по Воробьевской.
На самом деле аэродром — это большое поле и несколько домиков. Я был здесь несколько раз и смотрел, как взлетают и садятся самолеты. Это были обычные самолеты, не военные. Но мне все равно интересно, потому что я хочу стать военным летчиком. Когда началась война, я ждал, когда по небу полетят наши самолеты бомбить немцев. Но почему-то летали только немецкие. И я думал, что увижу на нашем аэродроме немецкие самолеты. Было бы здорово их взорвать или поджечь. Нет, поджечь трудно, они железные. Если бы наши были недалеко, я пришел бы к ним и сказал красному командиру: пусть он даст мне боевое задание взорвать самолеты. Я маленький, на меня немцы не подумают. Вот шел бы так же с мешком, будто с морковкой, а на самом деле со взрывчаткой, и немцы бы на меня даже проверять не стали. И маленький к тому же везде пролезет, куда взрослый не сможет.
Никаких самолетов на аэродроме не было. Зато была колючая проволока, а за проволокой — много людей. Их охраняли немцы с собаками и автоматами. Немцев было мало, а тех, за проволокой, много. Они сидели прямо на земле. Не у самой проволоки, а метрах в десяти. Они сидели и смотрели на нас.
— Кто это? — спросил я Ивана Ильича.
— Наши. Пленные. Военнопленные, — зачем-то добавил он.
И только тогда я заметил, что на них были шинели, пилотки, но на военных они были совсем не похожи. Военные — ведь они опрятные, во всем чистом, сапоги начищены. И они все такие физкультурники! А у этих все было грязное, замызганное, шинели без ремней, пилотки натянуты на уши, сапоги грязные, а у некоторых и сапог не было, а какие-то ботинки не ботинки, не поймешь, а сверху намотаны тряпки… Разве наши красноармейцы такие? Нет, красноармейцы в плен не сдаются, сдаются трусы только и предатели! А в нашей армии не может быть столько трусов и предателей! Я ненавижу трусов и предателей! То есть я знал, что должен их ненавидеть. А эти были жалкие! Мне было страшно и стыдно на них смотреть.
Мы шли совсем рядом, а они смотрели и молчали. Они были разные, а глаза у всех одинаковые. Не знаю, как сказать… Будто люди еще жили, а глаза уже умерли.
— Папаша! Сынок! Хлебушка не будет? Третий день уже… Помираем мы.
Кто-то говорил тихо, я посмотрел, но не увидел, кто.
Я остановился и полез в карман. У меня были два сухаря, которые дал Иван Ильич.
— Пойдем, пойдем… — потянул он меня за рукав.
Снова раздался голос:
— Бросай, сынок, бросай потихоньку!
Я бросил сухари, и они упали как раз посередине, между людьми и проволокой… Что-то в толпе зашевелилось, но никто не двинулся с места.
И тут же я услышал:
— Хальт!
Надо мной стоял немец с длинным лицом. Недалеко, в круге из мешков, сидел еще один, с пулеметом.
Длиннолицый немец дернул дулом автомата. Иван Ильич поставил мешок и поднял руки. Я тоже. И подумал: я тоже в плен сдаюсь. Немец велел нам отойти и залез в мешки. Потом распрямился и улыбнулся нам. Зубы у него тоже были длинные и желтые. Он крикнул другому немцу что-то смешное, и тот захохотал.
Этот, с длинным лицом, взял мой мешок и, улыбаясь, стал перекидывать овощи через проволоку.
— Эй, рус, эссен, эссен! — и он показывал руками: давайте, берите!
Пять или шесть человек встали и нерешительно пошли к проволоке. И как только первый поднял грязную брюкву и поднес ко рту, сразу побежали другие. И тут же рванула пулеметная очередь. Бежавшие попадали на землю и на четвереньках поползли назад.
Немцы смеялись.
А тот, первый, будто ничего и не слышал. Он, задыхаясь, быстро-быстро грыз мерзлый плод. Я только запомнил, что он был без пилотки и с красными ушами.
— Что ж вы делаете, гады! — привстав, крикнул кто-то из пленных. И тут же сел, будто нырнул.
Раздалась еще одна короткая очередь. Солдата с брюквой толкнуло, и он упал. Встал, побежал назад и снова упал.
— Убили, убили! — кричал он тонким голосом. Несколько раз он перевернулся с боку на бок, а потом стал вздрагивать, повторяя одно и то же:
— Уби-и-ли, уби-и-ли…
Немец с автоматом открыл калитку и не спеша подошел к нему. Потом отступил на шаг и выстрелил.