Солдат перестал двигаться. Оттуда, где была его голова, поднимался пар. Немец вернулся, на этот раз он не улыбался. Показал: идите. Иван Ильич взялся за мешок и вопросительно посмотрел на немца. Тот кивнул.
Мы долго шли молча, пока позади не застучали колеса. Мы сошли с дороги. Ехала длинная телега. Лошадью правил какой-то старый, а может, и не старый, а просто бородатый дядька. Телега была нагружена кое-как уложенными мертвецами. Почти все были босые. Некоторые закоченели, и руки торчали из телеги, как руки отличников в классе.
Дядька подмигнул:
— Подсаживать не предлагаю, извиняйте. Больно груз веселый.
— Откуда? — спросил Иван Ильич.
— Оттуда, — мотнул головой в сторону аэродрома возница. — Каждый день с таким товаром.
— Расстрелянные? — спросил Иван Ильич.
Дядька усмехнулся:
— Зачем порох жечь? Сами. Доходяги.
Иван Ильич остановился, начал креститься и шептать. Телега тоже остановилась. Когда он снова взялся за мешок, дядька спросил:
— Думаешь, услышит?
Иван Ильич ответил:
— Я не думаю, я знаю.
— Ну-ну, — улыбнулся дядька. — Видать, тебе одному такое счастье. А я сомневаюсь. Ну ладно, мне туда.
Он свернул на короткую дорогу, в конце которой виднелись кучи земли и копошились люди с лопатами.
На переправе нас остановил тот же часовой, покопался в мешках, отобрал штук пятнадцать-двадцать морковок и велел проходить.
Бабушка во дворе вешала белье.
— Вот и добытчики наши, — сказала она. — Носы не отморозили? Поднимайтесь, чайку закипятим. А к тебе, Иван Ильич, приходили.
— Кто? — спросил он. Мне показалось, что он даже испугался.
— Да не боись. Из управы какой-то. Бумагу принес. Стучал-стучал, никто не отозвался. Я уж побыстрее выскочила, так он мне бумагу отдал.
Иван Ильич выдохнул:
— Фу-у…
Бабушка тут же ответила:
— Я другое слово сказала, когда он ушел.
— Все озоруешь, Петровна, — покачал головой Иван Ильич.
— Жизнь озорная, не соскучишься, — сказала бабушка. — Ну пошли, что ли.
Что-то было не так. И разговор этот, и еще что-то. Перед дверью я обернулся и увидел, что было не так. На бельевой веревке между моими вещами висели чулки и штанишки. Обычные чулки и штанишки, какие девочки зимой носят.
Иван Ильич пробежал бумагу глазами и сказал:
— Гм.
И начал читать снова.
— Ну, чего там? — спросила бабушка.
Иван Ильич сложил бумагу и засунул в карман.
— Петровна, — сказал он. — Ты умеешь хранить тайны?
Бабушка обиделась:
— Ты давай без этого вот. Ну, умею.
— Так вот, Петровна. Никакой тайны там нет. Приказано Никольский храм открыть.
Бабушка схватилась за грудь:
— Ах ты, господи! Да что ж творится-то! Наши, значит, так, а эти черти так, значит? И что же, пойдешь?
— Черта не поминай. Пойду, конечно. Слушай, не в службу, а в дружбу. Ты платье не посмотришь, подрясник, рясу там? Столько лет лежали, может, где подштопать надо…
Бабушка встрепенулась:
— О чем речь, неси давай!
Иван Ильич ушел, а бабушка рассказала, что он, оказывается, священник. Ну, поп. И он работал («служил», — строго поправила меня бабушка) в Никольском храме, пока его не закрыли. А теперь храм снова открывается. Вот почему он крестится и молится то и дело.
Иван Ильич вернулся с черной поповской одеждой, и они с бабушкой начали ее рассматривать. Я накинул пальто.
— Ты куда? — не поднимая головы, спросила бабушка.
— В уборную.
Я спустился вниз и у двери Ивана Ильича снова вспомнил и про мамин с бабушкой разговор про какого-то ребенка, и про еду, которую носила мама.
За дверью было тихо. Я чуть нажал, и она отворилась.
В комнате было пусто. А из той, дальней, послышался шорох. Кошки у Ивана Ильича нет. Окна здесь маленькие и почти у земли. Поэтому в квартире Ивана Ильича всегда сумерки, если свет не горит. И все-таки в другой комнате что-то светилось. Я снял валенки и на цыпочках прошел туда.
И вздрогнул. На меня смотрела женщина с огромными — я таких никогда не видел — глазами. Я не сразу сообразил, что это икона, освещенная маленьким красным огоньком. Там были и другие, но эта была видна лучше.
— Кто это? — спросила она. Голос был слабый, дрожащий.
У меня сердце заколотилось. Да нет! Она не может говорить! И все-таки я почему-то ответил:
— Я.
— Коль, это ты?
Голос шел не от иконы, а от маленького стола под окном. Глаза уже привыкли, и я увидел, кто сидит за столом.
За столом сидела Сонька. Я ждал чего угодно, только не этого.
— Ты что здесь делаешь?
— Уроки.
— Какие уроки? Школы же нет!
— Мама сказала делать уроки. Я делаю. Чтобы не отстать.
Правда, на столе были учебники и тетрадки. Что за ерунда! Я не про уроки спрашивал, про другое!
— А почему ты раньше не пришел? — спросила Сонька.
— Я не знал, что ты здесь.
Она удивилась:
— Тебе не говорили?
— Нет. Я случайно зашел. Ну, не случайно. Я догадывался, что кто-то есть, а потом… А ты Ивану Ильичу кто?
— Никто. Меня мама сюда привела. К твоей маме. Чтобы я здесь побыла, пока ее нет.
— А ты почему не пришла?
— Мне нельзя. Ты же ничего не знаешь… Мама теперь в другом месте живет. Она не хотела меня брать, боялась, вот и…
Я спросил:
— А где она живет-то?
Соня вздохнула и сказала:
— Я не знаю… Всем евреям велели где-то в одном месте жить.