— А знаешь, из-за меня твоя мама с Гердом поссорилась. Нет, они помирились уже. Ты этого не знаешь, ты болел. Это когда он меня увидел. Они внизу ругались, на следующее утро.
— А почему ты знаешь, что из-за тебя? Они по-русски ругались?
— Нет, по-немецки. Только я догадалась. Моя бабушка в Белоруссии похоже говорит. И слова одинаковые есть. Герд очень сердился на тетю Машу. Он догадался, что я еврейка. Говорил, что из-за меня всех убить могут, если кто-то расскажет.
— И ты все это поняла?
— Не все. Что не поняла, догадалась.
— А мама что?
— А тетя Маша его спрашивает: «Ты?» Ну, то есть он расскажет? А он говорит: «Нет». И потом они просто стояли и молчали.
— А дальше?
— А дальше они тихо говорили, я не расслышала ничего. А потом ушли.
Соня опять меня удивила. Стихи ладно, это ерунда. А вот языки знать — это здорово! Она могла бы разведчицей стать. И секретные разговоры подслушивать. Надо попросить маму, чтобы она меня немецкому научила. Я быстро выучусь. Я уже много слов знаю: хальт, комм, морген, данке и еще несколько. Еще штук сто выучить, и нормально будет.
— Нет, — вздохнула Соня, — из меня разведчица не получится. Я трусиха. И потом немцы сразу видят, что я еврейка. Я похожа на еврейку, да?
Вот спросила! Как будто я знаю, какие евреи бывают. Для меня все одинаковые.
Мне еще долго не разрешали выходить на улицу. Но однажды в воскресенье к нам с утра прибежал какой-то мальчишка и сказал, что картошка есть. Оказывается, мама договорилась с каким-то продавцом, и он обещал ей дешевле продать. Мальчишку этого как раз картошечный продавец послал.
И мама сказала, что возьмет меня на рынок.
Когда я вышел из дома, у меня от морозного воздуха закружилась голова. Мама даже хотела отправить меня обратно домой. Но я быстро привык, и мы пошли. Сначала было странно, весело и страшновато, будто первый раз катишься с горки, и в животе холодок. И воздух был какой-то пустой. Или это от мороза?
У входа на рынок стояли полицейские, и среди них Валин палач — Узколицый. Они внимательно смотрели на всех, кто входит и выходит с рынка, а некоторых проверяли.
— Подожди, — сказала мама и подошла к какому-то молодому мужчине за прилавком. Мама перебирала картошку и о чем-то тихо с ним говорила.
— Здорово, подельник! — кто-то хлопнул меня по плечу. Я оглянулся — никого не было. За время болезни я, кажется, забыл простые вещи. Обычная школьная шутка: тебя хлопают слева, ты оглядываешься за левое плечо, а шутник стоит за правым.
Так оно и было. Надо мной стоял долговязый Васька, но без обычной своей ехидной улыбочки. И тут я понял, кого он мне напоминает. Такое же узкое лицо, прозрачные глаза, такая же пипочка на кончике носа, даже походочка — старшие ребята называют ее блатной — та же самая. Прямо Узколицый, только моложе.
— Ты один?
— Нет, с мамой, — я показал на прилавок.
Васька посмотрел с прищуром и присвистнул:
— Ого. Мамаша у тебя первый класс.
— Что?
— Красивая, говорю. Жаль, а то бы сейчас подработали малость с тобой.
Я твердо сказал:
— Нет, Вась. Это воровство.
— А ты думаешь, здесь ангелы стоят? Ломанули магазины и склады, когда наши уходили, а теперь продают, спекулянты, сволочи. Ну, твое дело. Ладно. Ты про Валю знаешь?
— Знаю, я там был.
Васька странно, даже как-то дико на меня посмотрел:
— Ты был?! Не испугался?
Он положил мне руку на плечо.
— Уважаю. А я вот неделю потом по чердакам кантовался. Эх, какие пацаны были! А Валька-то! Ведь никого не сдал! Сейчас бы мы с тобой тут не стояли.
— Его пытали сильно, — сказал я. — Он герой.
Васька кивнул.
— А Серегу наповал. В голову. В меня камень от стены отлетел, видишь?
Он показал шрам над правой бровью и тут же выпалил:
— Ой, здрасьте!
Это к нам подошла мама.
— Здравствуйте.
Она посмотрела на Ваську, потом на меня. Я понял, что надо сказать, кто этот взрослый парень рядом со мной.
— Это Вася Соломатин. Из Валиного класса. Ну, тот, который…
— Понятно, — перебила меня мама. — Я Мария Сергеевна. А скажи-ка, Вася Соломатин, нет ли здесь другого выхода? А то сумка тяжелая, а идти вокруг не хочется.
Чего это она выдумывает?
— Для вас есть, Мария Сергеевна! — весело сказал Васька. — Пойдемте. Давайте я сумочку понесу. Мне тоже здесь выйти сподручнее будет.
Все-таки мама у меня необыкновенная. С ней все какие-то другие становятся.
Он подхватил сумку с картошкой и охнул:
— Прямо не картошка, а кирпичи.
— Да, — небрежно сказала мама, — я еще новый колун взяла. Старый уже никуда не годится.
Чего это он не годится-то? Нормальный колун.
Васька повел нас к противоположному от входа забору и отодвинул две доски.
— Пролезете, Марья Сергеевна? Может, проводить вас?
— Спасибо, Вася. Нам недалеко. До свидания, — ответила мама. И добавила:
— Береги себя, мальчик.
Сумка правда оказалась тяжелой. Мы несли ее вдвоем и часто останавливались. Когда мы ставили ее, железо брякало о камень тротуара, и я думал, что с таким колуном только Герд справится.
У дома мама велела открыть дровяной сарай и нагрузила меня охапкой дров.
— Иди, — сказала она. — Я пока колун выложу.
Я отнес дрова и спустился обратно.
— Мам, можно, я еще погуляю?