— А уроки?
— Сегодня же воскресенье. Даже Соня уроки не делает.
Мама подумала и согласилась:
— Ладно. Но только на часок, не больше. Ты еще не совсем здоров.
— Я чуть-чуть!
Все-таки было непонятно про Ваську и Узколицего. Они правда похожи или мне показалось? Там, на рынке, я уже собрался сказать: «А хочешь знать, кто Валю вешал?» Он бы спросил: «Кто?» А я бы показал ему на Узколицего. И посмотрел бы, как Васька себя поведет. Но не успел, как раз мама подошла.
Я пошел на Театральную площадь. Вот здесь я повесил последнюю листовку. Даже пятно от клейстера осталось. Хотел пройти к школе через сквер, но не смог. Под старыми черными грушами вырос целый лесок из березовых крестов. На табличках были нерусские буквы. Ага, подумал я, получайте, фашисты! Наверно, здесь хоронили умерших в госпитале. Госпиталь был в нашей школе, а школа рядом со сквером. А все-таки фашисты и немцы — одно и то же или нет? Немцы — это люди, которые говорят по-немецки. Русские говорят по-русски. А вот Сонька еврейка, а тоже говорит по-русски. Нет, не в этом дело. А в том, что и Сонька, и я — мы оба советские. Тогда мы должны говорить… по-советски? Нет такого языка. И фашисты не говорят по-фашистски. Тут я окончательно запутался.
Ладно. Вот Герд — немец. Это точно. И говорит по-немецки. Теперь вопрос: он фашист? Я не знал. Потом вспомнил того немца с автоматом, который убил пленного. Этот точно фашист. Тогда что же получается? Получается, что Узколицый тоже фашист! А ведь он русский и жил в Советской стране! Как же так? А с мамой вообще… Ничего не поймешь.
Потом я решил дойти до скульптурки (так скульптурную фабрику называют), где евреев держат. Может быть, увижу тетю Аню. Соньке приятно будет. Но там теперь все было по-другому. Вокруг были часовые, а по двору ходили немцы с собаками. Подойти к проволоке было невозможно.
Но Воробьевке ребята катались на ледянках, подъезжая почти к мосту. Один выехал на реку, и не окрепший у берега лед треснул. Мальчишка хватался за края, но они ломались. Немец-часовой прыгнул с понтона и выволок пацана на берег. Дал подзатыльник и заорал на него. Тот припустился вверх по горе. Часового свои увели в дом на берегу.
Вот кто он? Немец или фашист? А доктор, который ко мне приходил?
Когда я пришел домой, бабушка опять умирала. Иван Ильич сидел рядом и посмеивался.
— Померла кормилица, — причитала умирающая бабушка. — В одночасье померла! Уж я ли ее не холила, я ли не лелеяла! Уж я ли на нее не молилась. А она померла, тварь бездушная! В такую-то годину! Корову продали. Слышь, Ильич, корову продали, чтоб ее, железяку проклятую, купить. Вот только что ведь купили! Когда это было-то? А когда триста лет царскому дому-то отмечали? Уж и не вспомню. Володька тогда маленький был, рубашонку еще бязевую ему на ней шила.
— В 1913 году ты ее купила, Петровна, — усмехнулся Иван Ильич.
— Ну да, ну да, — вздохнула бабушка. — Корову продали тогда. Корова-то сейчас бы молочко давала, сметанка бы своя была, масла бы сбили…
Иван Ильич захохотал:
— Петровна! Ты что говоришь-то? Машинке твоей скоро сорок лет будет! Твоя корова за это время уж раз десять околела бы!
— А все равно! — гневно сказала бабушка. — Раз такие деньжищи плочены, пусть работает! У, предательница!
И она погрозила кулаком швейной машинке.
Потом откинулась на подушку и затянула:
— Ой, смерть моя пришла! Думала ли, гадала ли, что от железки американской помру!
На шум пришел Герд. Он с удивлением смотрел на эту сцену, пока Иван Ильич не показал ему на машинку.
— А, зо, — сказал он и ушел.
Через минуту он вернулся с инструментами.
Бабушка перестала умирать и села на кровати.
— Ты там не сломай чего! — строго сказала она Герду.
Он усмехнулся и стал снимать корпус механизма.
— Вот, Иван Ильич, что значит мужик-то, да еще с руками. А ты, поди, кроме своих книжек, и дела-то стоящего не знаешь, — укоризненно сказала бабушка.
— Да уж, — вздохнул Иван Ильич.
— Беспокоюсь я за тебя, — продолжала бабушка. — Придут наши, церковь твою закроют, а тебя шлепнут.
— За что? — спросил Иван Ильич.
— Как это за что? Церковь кто открыл? Немцы. Получается, что ты немцам служил.
— Я не немцам, я Богу служу, — возразил Иван Ильич.
— И за это тоже шлепнут, — убежденно сказала бабушка.
Иван Ильич улыбнулся:
— Значит, так тому и быть. Да ведь меня уже «шлепали». Так что дело привычное.
— Это как? — удивилась бабушка.
— Да еще в 20-м году. Сеньку, сына аптекаря со Стрелки, помнишь?
— Да кто ж его, ирода, не помнит?
— Ну вот. Он тогда в ЧК служил. Взяли меня допрашивать, куда я церковные ценности спрятал. А у нас этих ценностей отродясь не было. Целый день мурыжили. А ночью Сенька пришел, повел меня расстреливать. Хорошо, что лыка не вязал, промахнулся два раза. Ну, тут товарищи его набежали, скрутили. Вот так.
— Да-а… — вздохнула бабушка.
— Петровна! — сказал Герд и улыбнулся.
— Неужто починил? — вскочила бабушка.
Герд махнул рукой: пустяки, мол, — собрал инструменты и вышел.
Это был самый обычный день, и начался он обычно.