– Вполне. Раз я ошибся, приняв вас за вашего брата, вы вольны говорить за него.
– Извольте: я буду говорить за себя. Умы не догоняют – они мертвы. Одни шли против Ленина; вторых репрессировал Сталин; третьих забрала война; про четвертых и говорить не стоит. И сколько бы лет ни прошло, интеллектов больше уже не будет. Вымерли.
– Пожалуй. А что же тогда делать, Георгий Георгиевич?
– А зачем продолжать, если нечего ждать? Кактус колется не потому, что он такая тварь, а потому что он боится. Может, интеллекты проявятся только тогда, когда испугаются, и придет пора действовать.
– И что же? Смогут ли они исправить этот мир, уже свисающий над пропастью? Начнется ли когда-нибудь минута счастья человеческого?
– Сказки бывают только в сказках. Но если следовать из того, что подвиг – это протест против чего-то, то история, как истинная гуманитарная проститутка, готовая лечь под каждого правителя, может стать благосклонной к безумцам интеллекта.
– Как думаете, президент наш, Ненашев, может ли он быть интеллектом?
– Может. На правительство роптать нельзя, поэтому это все, что я могу ответить.
– Тогда отвечу я. Он не интеллект. Уже хотя бы потому, что у него нет предмета – только лишь маниакальная идея. Но люди все же цепляются за него, и будут цепляться даже тогда, когда решат прогнать – они боятся остаться одни.
– И что вы предлагаете взамен?
– Научиться делать выбор. Ведь каждый волен выбирать, так ведь, Георгий Георгиевич?
– Выбор – часть очередной ошибки. Он губит одних, спасает других, но зачастую – разрушает все и сразу.
– Если не пытаться, то ничего не поможет. Мы будем ошибаться, не делая выбора. И тогда ничего не исправит нашу ошибку.
– Как медики говорят в таком случае? «Каждый сам себе лекарь».
– Медики так не говорят. Ваш брат – иной случай. Мы с ним не одной яблони яблоки.
– Может, яблони и разные, но сорт один, – чуть подумав, отвечает незнакомец, и странно улыбается, видимо, довольный своим ответом.
– Если одно яблоко червивое, то это не значит, что и все остальные такие же.
– А по-вашему, все по чести жить? – у мужчины чуть дергается бровь, улыбка сходит наконец-то с лица. – И для себя нужно время. На одной доброте мир не продержится, Ясон Григорьевич.
Быстрая, пахнущая бешенством и страхом догадка ворвалась в открытую форточку разума, и лаборант вновь покрылся мелкими зернами пота. Значит, он все-таки попался. Неужели?
– Тогда что же делать? – голос дрожит в первую секунду, но врач быстро берет себя в руки. – Мы пытаемся смыть с себя грязь, не задумываясь о том, что используем грязную воду. И нам в голову даже не придет очистить ее.
– А другим не приходит в голову то, что, сколько ни мойся, все равно останешься грязным. И ведь продолжают люди мыться каждый день, чтобы, смыв прошлый налет, дать место новому. И будут мыться, какой бы грязной вода ни была.
– Все, чтобы смыть свои грехи, Георгий Георгиевич. И самый страшный из них – убийство. То, чем вы занимаетесь день за днем.
– Долго вы догадывались, – Георгий Георгиевич улыбается своей привычной улыбкой и расстегивает куртку, из-под которой вниз опускается все тот же медицинский халат. – Вы правы: я готов убить, если это защитит мою идею. Я готов на все.
– Интеллект убил соцреализм, – заключает Ясон Григорьевич, наблюдая за тем, как собеседник достает нож из кармана.
– Личность убила соцреализм. А Ненашев вернет истину.
Ясон Григорьевич еще хочет что-то возразить, но острая боль в сердце от колотого удара ножом выбивает его из реальности раньше, и он, изогнувшись всем телом, открывает глаза.
Пытаясь отдышаться, он обнаруживает себя в своей комнате, в том же году, в котором и заснул. Рядовой вирусолог, а не работник департамента, как и все ограниченный понятием норма. Обычный человек, живущий обычной жизнью. Есть жена, как и у всех, и не важно – любящая или нет, любимая или нет: у каждого ведь статного мужчины должна быть жена, и непременно хорошая, чтобы и в люди вывезти и по дому хозяйка. Детей правда не было, но еще рано: он не поднялся по карьерной лестнице, а она зарабатывает нестабильно. Время для детей – потомков – еще будет, ведь, понятное дело, что будет, всегда бывало.
Дверь в комнату открывается, и жена, до этого грохочущая посудой на кухне, заглядывает в комнату к мужу. Волосы уже аккуратно уложены, но одета все еще по-домашнему, хоть и с убранством. Не искренно, а скорее по привычке она говорит:
– Доброе утро, милый. Завтрак готов, – и, словно только вспомнив, добавляет: – Поторопись, хочется успеть быть в числе первых на этих выборах.
События, тревожившие душу Ясона Григорьевича всю ночь, с новой силой набрасываются на него. Холодный пот прошибает насквозь. Но стоит чуть приподнять край одеяла, как неожиданная лень путем дворцовых переворотов занимает престол разума.
– Я никуда не пойду, – холодно отвечает Ясон Григорьевич. – Мой голос ведь все равно ничего не изменит.
Женщина пожимает плечами и вновь убегает на кухню, оставляя мужа одного наедине со своими мыслями.
