Щелчок. Матвей нашел что-то стоящее его камеры. Тихая речь. Мириам нашла в себе силы опять уткнуться в свой сериал и, кажется, включила громкость на максимум, чтобы страдать не одной. Если так продолжится, мы сойдем с ума, даже не успев доделать свое бесконечное дело. Вечное дело. Нам не нужно спать или есть, нам не нужно пить или дышать (хотя мы все-таки делаем последнее, скорее, по привычке), но нам нужно делать что-то, что уготовила нам судьба. Еще пару тысяч лет назад я, может, и правда желал вечности, где я был бы предоставлен сам себе, но не сейчас – уже нет. Теперь я гоняюсь за смертью вдоль строчек, написанных кем-то задолго до моего рождения, а она, эта старуха в черном платке и с косой, только и делает, что смеется, подкидывая новые книги. Я бы с радостью сжег их все, да только – все не сжечь, они ведь в электронном варианте все равно где-нибудь да останутся, и буду я тогда таскаться с телефоном, подобно Мириам, по всему миру.
Мириам не повезло чуть меньше. На самом деле, как я думаю, пройдет еще пару сотен лет, и она покинет нас. Всего-то пару сотен лет потерпеть, узнать историю кинематографа от самого истока и до последнего дня человечества – и все. Долгожданная смерть. Матвей и вовсе кажется счастливчиком по сравнению с нами. Ему нужно сфотографироваться на фоне всех существующих достопримечательностей. И чего он так медлит – не понимаю…
Когда-то нас было больше. Вокруг всегда было человек по восемь-десять, насколько я помню, но так как мы то расходились, то сходились, я никогда особо не утруждался счётом проклятых. Помню только Анжелику; ее помнят абсолютно все, потому что именно она расправилась со своим проклятьем первая. Да уж, когда количество людей ограничено, и они не собираются больше никого рожать, познакомиться с каждым – плевое дело. Да, она умерла первой. И, пожалуй, именно этим сделала нас всех несчастными – мы помогли уйти ей, но кто поможет уйти нам самим?
Мириам засмеялась. Я ненадолго отвел взгляд от пожелтевших страниц, чтобы увидеть причину ее недавней скуки и нынешнего смеха.
– Комедия? – спросил я.
– Ага, – она вытерла слезинку своим пальцем, черным, как черная дыра, и посмотрела на нее, не переставая глупо улыбаться. – Дешевая комедия начала трехтысячных. Никогда их не любила – весь юмор строится на слегка преобразованных под время шутках прошлого. Плагиат, который даже в плагиате не обвинить – нет дословного повторения.
Щелчок. У Матвея теперь есть еще одна фотография своего улыбающегося лица на фоне еще одной полуразвалившейся достопримечательности, которая даже сгнить не может из-за отсутствия нужных бактерий. Хотя плесени, кажется, даже температура ни по чем.
«Вот, тебе рассказано все. Подними свои глаза, и ты увидишь облако и свет, который в нем, и звезды, окружающие его, и звезду путеводную. Это твоя звезда».1
Я поднял голову к яркому слепящему солнцу. Смотреть наверх было больно, намного больнее прогулок в холодные ночи, когда можно по крайней мере увидеть звезды.
– А Майя давно выходила на связь? – неожиданно вспомнил я.
– Я видел ее около года назад, когда я фотографировался на фоне достопримечательностей Рима, – ответил Матвей. – Но она была близка к тому, чтобы досчитать все звезды, поэтому, вероятно, уже могла и уйти.
Да, точно. Матвей всегда называл смерть «уходом». Как будто он все еще боялся умирать. Как будто он все еще боялся потерять всех знакомых. Как будто мы могли умереть так легко…
– А к чему ты о ней вспомнил? – щелчок. И как он умудряется улыбаться на всех фотографиях?
– Увидел слово «звезда» – вот и все.
– Мог бы вспомнить и Милену, между прочим.
– А кто это?
– Ты не знаешь про слушательницу всех когда-либо созданных мелодий и песен?
– А, ее Миленой зовут…
– Или про Макара. Он, между прочим, до сих пор не все автографы знаменитостей собрал! Знаешь, сколько их было за всю историю? И сколько фанатов из поколения в поколения передавали… да те же подписанные клочки от некогда футбольных мячей!
– Представляю… туда ведь и писатели входят…
– И актеры, и спортсмены, и музыканты и много-много кто еще!
Мириам вытащила наушник и снова поставила видео на паузу. Она посмотрел на Матвея, и сидела так долго-долго, настолько долго, что мне стало не по себе, и я быстро уткнулся обратно в книгу.
