Увидев резкий взмах руки, оба ворона поднялись в воздух и уже в полёте наблюдали, как ком ударил в башенную стену почти возле самого окна, после чего рассыпался на тысячу кусочков и песчинок.
– Ей! Изверг! Лови от меня! – крикнул другой сорванец, кидая свой ком, поувесистей.
Следующим собирался швырнуть свой снаряд мальчик-пчела, но вдруг на стене крепости показался латник. Охранник уже поднял руку, чтобы погрозить мальчишкам кулаком, когда увидел флорентийца, стоявшего рядом с ними.
Джулиано даже издали разглядел на лице латника неподдельное удивление. Ученику придворного живописца стало стыдно. Юноша знаками начал показывать, что он совсем ни при чём и что не кинул в башню ни одного кома грязи… Меж тем мальчишки-сорванцы уже убегали с места преступления, но не прежним путём, а другим – карабкаясь дальше вверх по склону. Флорентиец полез за своими приятелями, но догнать не успел и уже в одиночестве выбрался на широкую наезженную дорогу, ведшую от крепости в неизвестном направлении.
Искать обратный путь до города и до трактира пришлось тоже в одиночестве, если не считать дурачка Андраша, который зачем-то болтался неподалёку. Джулиано попробовал заговорить с ним, но тот ничего не отвечал, продолжал глупо улыбаться, а если флорентиец делал хоть шаг в его сторону, дурачок тут же отбегал шагов на двадцать. Глядя на такое непонятное поведение, оставалось пожать плечами и идти прочь, краем глаза наблюдая, как Андраш идёт следом на безопасном расстоянии.
Вскоре ученик живописца забыл о своём провожатом и думал только о том, что, лазая по склонам, испачкал башмаки и нацеплял на плащ репьёв. Во дворе трактира пришлось долго чиститься, и Джулиано, занимаясь этим неприятным делом, успел смириться с мыслью, что день сегодня несчастливый, поэтому, когда «неудачник» наконец поднялся на крыльцо и вошёл в залу, то очень удивился.
За одним из столов на табурете сидела Утта, которая вполне дружелюбно кивнула. Перед ней лежала раскрытая тетрадь в кожаном переплёте, на страницах которой при ближайшем рассмотрении можно было увидеть короткие строчки, написанные в столбик. Судя по всему, стихи.
– Садись, – снисходительно произнесла Утта. – Сейчас ты очень много узнаешь про изверга, который заперт в башне.
Юный флорентиец недоумевал, с чего бы девица сменила гнев на милость. Возможно, почувствовала, что обещанная награда уже не так манит воздыхателя, и решила подогреть его пыл.
Джулиано послушно устроился на лавке за тем же столом, а Утта пояснила, что сейчас будет читать поэму некоего «миннезингера, Михаэля Бехайма», подробно повествующую о преступлениях Дракулы.
– Отец нарочно заказывал переписывать её. Ради этого пришлось даже ехать в столицу, – похвасталась дочка трактирщика.
Поэма была на немецком языке. Джулиано не знал по-немецки, так что владелица тетради читала ему сама, а затем пересказывала каждый стих, которых оказалось довольно много. Флорентиец отмерял по ним время, проведённое вместе с прелестной чтицей, – всего получилось сто семь.
Утта читала быстро, но вряд ли потому, что имела хороший навык в этом деле. Скорее всего, она давным-давно выучила пресловутую поэму почти наизусть и читала по памяти, как «Отче наш». Такая мысль невольно возникала у юноши, когда он наблюдал, как бережно Утта переворачивает страницы – так обычно листают молитвенник или Библию.
Джулиано поначалу пытался воспользоваться случаем и перевести разговор на другое, говорить комплименты, но в ответ неизменно следовал строгий окрик:
– Оставь эти глупости! Лучше запоминай! В разговоре с узником тебе это обязательно пригодится. А если не интересно, тогда я читать не буду.
– Что ты, прелестная чтица! Мне очень интересно! – восклицал юный флорентиец.
Ему приходилось делать над собой усилие, чтобы сказанное казалось правдой. Он быстро устал от историй, лишённых подробностей и потому однообразных. Наверное, автор поэмы хотел, чтобы читатели непрерывно содрогались от ужаса, но Джулиано с некоторым удивлением обнаружил – монотонное перечисление казней может убаюкать не хуже колыбельной песни.
– Этот изверг очень любил варить своих жертв в больших котлах… – говорила дочка трактирщика, пересказывая очередной отрывок. – А иногда людям специально наносили раны, затем сыпали на эти раны соль и опускали несчастных в кипящую воду, а иногда жарили в сале… А ещё сказано, что истязаемым частенько вбивали гвозди в глаза, в уши, в другие части тела…
«Ах, попалась бы хоть одна необычная история! – вздыхал про себя флорентиец. – Пытки, казни, несправедливые войны… Сколько же можно слушать, как изверг пришёл в мирное селение, устроил резню, разграбил и сжёг храм, а затем добил выживших. И так без конца!» Перед глазами чередой серых, абсолютно не впечатляющих картин проходили всякие четвертования, утопления в нечистотах, травли собаками… и, конечно, много сцен с сажанием на кол.
