– Бессовестный! – сказала Луминица, не обращая внимания ни на своих служанок, ни на тех слуг, что ждали Влада на улице за воротами и прекрасно могли слышать то, что происходит во дворе. – Бессовестный, – повторила старостова дочь, – ты, когда чёрту свою совесть продавал, оставил бы себе хоть кусочек!
– А я думал, у меня с тех пор уже выросла новая совесть, – попытался отшутиться румынский государь. – Давненько ты не называла меня бессовестным.
– Может, и выросла, – язвительно ответила Луминица, – да только ты её снова куда-то дел. Может, потерял, пока к туркам ездил? Может, она за придорожный куст зацепилась, и висит там, а ты поехал дальше и не заметил, что совести нет.
– С ребёнком что делать? – спросил Влад, которому надоело пререкаться.
– А намерен ли ты ещё дарить мне готовых детей? – всё так же язвительно осведомилась старостова дочь. – Я думала, что ты хочешь дарить мне детей, которых я сама выношу во чреве, а ты решил дарить тех, которых выносили другие?
– Этого-то ребёнка берёшь?
– Скажи сразу о своих намерениях, чтоб мне после не удивляться.
– Так няньке отдавать?
– Да разве можно отрывать ребёнка от матери, чтоб отдать в чужие руки! – прозвучал возмущённый ответ, за которым, казалось бы, должен последовать отказ, но последовало совсем иное. Луминица снова вздохнула и добавила: – А я всё-таки этому мальчику не чужая.
– Чистая правда, – согласился Влад. – Сразу бы так.
Он присел на корточки перед сыном и что-то сказал по-турецки, указывая на Луминицу, по-прежнему остававшуюся на крыльце.
– Что ты ему сказал? – спросила старостова дочь уже без издёвки, но всё равно не надеясь на приятный ответ.
– Я сказал, что ты моя младшая жена и что малыш должен слушаться тебя так же, как слушался бы свою мать, – пояснил Влад, виновато улыбаясь, а в мыслях добавил: «Хорошо, что мальчонка пока не знает по-румынски и не может рассказать, что у него есть старший брат. Но рано или поздно расскажет, и тогда мне снова не поздоровится, поэтому я лучше признаюсь сам. Только вот когда? Уж точно не следует делать этого сейчас».
В верхней комнате Соломоновой башни царила тишина, которую нарушали лишь звуки природы, проникавшие через окно. Иногда к ним добавлялось лёгкое шарканье башмаков господина придворного живописца, который отступал от картины и оценивал её, боясь утерять то, что начало вырисовываться. Джулиано сидел на полу у стены, так чтобы видеть весь процесс работы, и скучающим взглядом следил за движениями учителя. Юный флорентиец охотнее уселся бы где-нибудь поблизости от узника, но старик строго-настрого запретил разговаривать с моделью – дескать, Дракула всё время меняется в лице, и портрет не получается.
Что именно не получается, Джулиано видел и потому начал всерьёз беспокоиться. Вот сейчас старик станет делать то, из-за чего ещё во Флоренции растерял всех клиентов. Будет вздыхать, буравить взглядом незаконченное произведение, почёсывать за правым ухом. Затем жаловаться, что человек, которого требуется изобразить, никак не может посидеть смирно. Далее учитель увлечётся разбавлением красной или жёлтой краски белилами, думая, что если найдёт оттенок, сильно напоминающий цвет кожи своей модели, то дело стронется с места. А оно не стронется!
Юный флорентиец хорошо помнил, как неделю назад на желтовато-белом грунте доски появился рисунок углём, обозначающий положение головы. Прежде всего – линия, проведённая одним движением, показывающая чётко очерченную скулу и подбородок. Затем – узенькая длинная капля носа, вверху плавно переходящая в дугообразные брови. Под этой каплей наметился прямоугольник усов, а под ним – полукруг, изображающий нижнюю губу. Последними появились круглые глаза с хорошо прорисованными верхним и нижним веками.
Несмотря на излишнюю геометричность наброска, где были ясно видны окружности, полуокружности и углы, сходство просматривалось, но вот дальше начались трудности, причём из разряда самых неодолимых, – чем больше деталей добавлялось в рисунке, тем меньше он напоминал Дракулу. Тут бы впору остановиться, если б это был рисунок на бумаге, ведь сходство важнее всего. Но королю Матьяшу требовался портрет детальный и к тому же цветной!
По счастью, учитель всё же не увлёкся разбавлением красной и жёлтой краски, а решил действовать иначе. Те немногие линии, которые казались правильными, подвёл тонкой кисточкой, обмакнув в чёрную краску, а затем смахнул весь уголь и взялся делать подмалёвок, используя зелёную землю. Зелёная земля – тусклая, полупрозрачная краска – помогала в общих чертах наметить то, перед чем бессилен уголь. Ею можно было обозначить положение лёгких теней, размытые линии.
