– Как я слышал, наша обитель много лет назад уже пыталась протянуть Дракуле руку помощи в деле спасения души. Наш настоятель предлагал присылать в Соломонову башню одного из наших священников, чтобы тот вёл с узником благочестивые беседы и призывал к раскаянию, но Дракула ответил в своей обычной дерзкой манере, что католического священника не примет, поскольку не хочет давать поводов для сплетен. Дракула, кажется, сказал: «Не хочу, чтобы судачили, будто я сделался католиком. Мне не всё равно, что за молва обо мне идёт». Не знаю, шутил он или нет. Это Дракуле-то не всё равно?! Да если бы его беспокоило, о чём станет судачить молва, разве он совершил бы всё то, что совершил?!
– С ним никогда нельзя быть уверенным, что шутка, а что всерьёз, – улыбнулся Джулиано.
– Но мы думаем, – продолжал Криспинус, – что Дракула отказался от помощи нашей обители лишь потому, что уже ждал помощь от других. Правда, духовник, который у него в итоге появился, не может прийти к нему во всякий час, но…
– У Дракулы здесь духовник? – Джулиано не поверил ушам. – Вот это новость! И где же он? Почему я ни разу о нём не слышал? И что это за человек? Должно быть, очень отважный.
– Отважный он или нет, мы не знаем, – ответил Бенигнус. – Знаем только, что это священник, а по вере из тех же еретиков, что и сам Дракула. Живёт возле столицы, в Пеште. В Вышеграде появляется всего несколько раз в год.
– Значит, он может приехать в ближайший месяц? – оживился флорентиец.
– Наверное, может, – ответил Бенигнус, – но мы не следим, когда этот человек приезжает. Мы ведь не водим с ним дружбу. Нам не следует водить дружбу с еретиками.
Когда происходит смена месяцев и времён года, то всякому человеку понятно, что нужно делать. Крестьянин знает, когда готовить плуг, а когда точить серп. Поп знает, которую службу отправлять, смотря по тому, что за праздник на дворе. Купец знает, когда собираться на ярмарку. А что делать, если обновления куда серьёзнее – не весна приходит на смену зиме, а само время изменяется? Заканчивается долгая история, тянувшаяся сквозь десятилетия, и начинается другая, не менее долгая. Ни пахарь, ни поп, ни купец этого не видят, зато видят государи.
Государь – тот же крестьянин, и если он замечает, что изменилась почва, то сразу начинает мучиться сомнениями. Подойдут ли для новой почвы прежние семена? Не сгниют ли в ней? В новой почве обычно взращивают новое, если хотят в период сбора урожая получить хоть что-нибудь, пусть даже скромные плоды.
Государь – тот же поп, только носит он кольчугу вместо ризы и служит Богу, как может, поэтому, когда меняется время, государь задумывается, что сейчас угоднее Богу – война или мир. Ошибиться в выборе службы нельзя, ведь иначе начнутся великие беды.
Государь – тот же купец, и он непременно должен знать, где сейчас лучшая ярмарка, чтобы поторговаться там с другими государями и заключить выгодные сделки ради процветания своей страны.
«Где же сейчас лучшая ярмарка? – спрашивал себя Влад, когда вернулся с маленьким сыном из Турции. – Всё говорит о том, что сейчас выгоднее всего заключать сделки при дворе Матьяша. Да, именно там, ведь времена изменились, старые счёты сведены».
Прежняя история вражды с Яношем Гуньяди закончилась. Она уже подошла к завершению, когда этот венгр умер… Но точка в ней была поставлена, когда в брашовских землях Владу наконец-то удалось поймать двух последних бояр, много лет назад сговорившихся против его отца и приведших к власти Яношева ставленника. После похода к брашовянам та ненависть к Яношу, которая всё ещё тлела в глубине души Влада и временами прорывалась сквозь золу алым пламенем, начала остывать.
«Посмотри сам, – говорил себе румынский государь. – Все кругом мирятся. Даже Матьяш помирился со своим дядей Михаем Силадьи, выпустил того из крепости, и теперь Михай совершает набеги на турецкие земли. А ты что же? Останешься слугой султана? А если султан отправит тебя воевать против Михая, неужели пойдёшь? Но ведь Михай – твой давний друг!» Янош умер, и те времена, когда венгры были Владу врагами, следовало оставить в прошлом.
То же самое, но на свой лад твердил боярин-богатырь Войко. Он по рождению был не румыном, а сербом, поэтому очень грустил из-за того, что турки творили в сербских землях.
С приближением нового срока выплаты дани Войко начал особенно усердствовать в своих проповедях:
– Господин, если мы и дальше будем ездить на поклон к поганым, случится беда, – уверял он. – Твоя страна окажется так же разграблена и опустошена, как мой родной край.
Боярин твердил о грядущей беде и тогда, когда ездил с господином в монастырь Снагов – святое и к тому же очень красивое место на острове посреди озера. От этой обители до города Букурешть, ставшего по воле Влада новой румынской столицей, было всего четыре часа езды. Румынский князь ездил в монастырь отдохнуть душой и потому не брал с собой толпу бояр, а лишь одного Войко.
