– Что? – удивился Балм.
– Мне тоже стало интересно, как вы поняли, что эта девушка все же вышла замуж за своего жениха? – спросила Трейси.
– Если бы она тогда потеряла Эдварда, то гораздо сильнее ненавидела Агнис и вообще вряд ли что-нибудь нам рассказала. Но, сказать по правде, я действовал на удачу. Пятьдесят на пятьдесят.
Пол дня я провалялся в кровати не в силах подняться. Перед глазами стояли образы, как только я закрывал глаза, то сразу начинал чувствовать запах сырого дерева вперемешку с землей, становилось сложнее дышать – я лежал в гробу. Я стал терять контроль над телом все чаще, иногда я вижу, что происходит, но выступаю в качестве зрителя, не могу ничего контролировать, а иногда не помню ни секунды.
Очнулся я с банкой вальё в руке. Стало проще. На какое-то время, потом снова все поплыло. У организма выработалась привычка, и теперь таблетки влияли слегка иначе. Отчасти они возвращали краски этому миру, но лишь в конце его действия. По большей части он все также выглядел мертвым.
Я вышел в город, бродил по неживым улицам, шел куда-то, сам не зная куда. По бокам высились какие-то здания. Я прошел по Гревской площади и у меня невольно сдавило горло. Вот на этом месте, прямо здесь, на этом кусочке земли, казнили не одну сотню человек, а еще скольких били розгами и избивали кулаками. Теперь она называется по-другому, и люди ходят по новой плитке, нет больше мостовой, но этот дух. Он остался. Люди лежат, отдыхают, наслаждаются жизнью. Но родились бы они на несколько веков раньше – взирали бы на казни. Наслаждались бы этим ужасным шоу.
А Сена все также течет, спокойно и размеренно, хранят ли капли воды память? Способны ли они рассказать о том, что было? Даже если так, они уже давно утекли, забрав с собой все прошлое. Смыв кровь с площадей и улиц этого города.
Долгие минуты я наблюдал за собором Парижской Богоматери. Сколько же всего ты увидел, сколько пережил перестроек, реконструкций? Я осматривал собор со всех сторон, внимательно, пытаясь уместить его у себя в памяти, пытаясь понять, где жил несчастный горбун, откуда любовался красавицей-цыганкой, и где архидьякон обдумывал свои планы, пытаясь обрести власть над природой.
Я заметил горгулий на вершине собора. Мне стало страшно. Они казались мне словно живыми. Одна из них пошевелилась, на меня упала каменная пыль. Я осмотрелся по сторонам – площадь оказалась пуста. Здесь больше никого не было. Сердце ускорило свой шаг, а я, повиновавшись страху, охватившему меня, пустился бежать. Раздались вопли, на площадь рядом с собором посыпались камни, я обернулся. Со стен прыгали горгульи, взмывали в воздух и устремлялись ко мне. Сначала две, потом три, четыре.
Скрежет их каменных глоток резал мой слух, в меня летели камни, а площадь вдруг стала длиной в бесконечность. Я искал глазами убежище, но дома лишь отдалялись от меня, я продолжал бежать. Не оглядываться. Нельзя оглядываться. Пока я не смотрю на них – все хорошо. Так я пытался себя успокоить.
Одна из горгулий пролетела прямо у меня над головой, срезав клок волос с моей головы своими острыми когтями. Другая приземлилась в нескольких десятках метров передо мной, заградив проход. Я остановился. Пути отхода назад мне перерезали две другие горгульи. Они расправили свои крылья и с жуткими воплями приближались ко мне.
Слева я заметил убежище – маленький закоулок с мусорными контейнерами. Я побежал туда. Мои преследователи заревели и бросились вслед за мной. Спустя десять метров, путь мне преградил забор. Я забрался на ящик и перевалился на другую сторону. Рука моя соскользнула, и я очутился прямо в контейнере с мусором. Повезло. Но, судя по вони, окружавшей меня, не очень. На секунду я забылся в надежде, что горгульи потеряли мой след, но их крики послышались где-то над головой. Я уронил контейнер, вылез из него и бросился вперед.
Не знаю, где я черпал силы. Дыхание то и дело прерывалось, а во рту я чувствовал вкус крови. Мышцы стали твердыми и непослушными, я бежал механически, не в силах остановиться. Ковылял по выложенной из булыжника мостовой как большая деревянная кукла.
Горгульи не отставали. Но и не приближались, казалось, они издеваются надо мной. Хотят извести меня, загнать, как дичь, а потом сожрать. Или отнести к нему. Да, я в этом не сомневался. Их глаза горели желтыми огоньками, а темно-зеленая каменная кожа мерцала на солнце серыми отблесками. Силы начали меня покидать. В конце улицы я видел открытую дверь, но она была очень далеко. Она манила меня, но совсем не приближалась. Я посмотрел под ноги и удивился тому, как я до сих пор не упал. Ноги казались мне каменными, я еле ими передвигал. Я взглянул на руки – они покрывались темной зеленой чешуей, точно такой же, как у горгулий. Дышать стало невыносимо.