Наличие в практике б. ОГПУ этих недопустимых следственных приемов, ведущих неизбежно к обилию судебных ошибок, подтверждается и известным делом т. Пугачева, а также делом Селявкина.
2. Следственными органами б. ОГПУ широко применялась так называемая подсада в камеру обвиняемого своих агентов, задачей которых было не выведывание данных, изобличающих обвиняемого (что в некоторых случаях допустимо), а уговаривание сознаться вне зависимости от виновности и застращивание последствиями упорства.
3. Получив сознание и оговор других обвиняемых, следственные органы б. ОГПУ переставали интересоваться действительными доказательствами обвинения, мирились с противоречиями в показаниях, прекращали выяснение важных для дела обстоятельств.
4. Следственные органы б. ОГПУ не соблюдали элементарнейших правил следствия: отрицательные для обвинения показания не записывались, очные ставки устраивались формально и в формах, ничего не дающих для выяснения дела, обвиняемым не давались обвиняющие их документы и показания и т. д.
Исходя из всего этого Комиссия ПБ считает необходимым:
1. Искоренение методов.
2. Наказание.
3. Р и М»[749].
Но столь решительные выводы комиссии Куйбышева повисли в воздухе. В течение октября – ноября заключение комиссии в повестку дня Политбюро не ставилось, вероятно, потому что в ноябре Куйбышев по поручению Политбюро выехал в Среднюю Азию во главе комиссии, которой было поручено обеспечить проведение сельскохозяйственных заготовок, в особенности заготовок хлопка. А 1 декабря 1934 года в Ленинграде был убит С.М. Киров, и приемы работы ОГПУ были развернуты именно в ту сторону, которая подвергалась осуждению в выводах комиссии. Более того, когда обеспокоенный затягиванием с пересмотром его дела А.М. Маркевич подал 7 января 1935 года новое заявление, Сталин наложил на него резолюцию: «Вернуть в лагерь» [750].
Случаи фальсификации следственных дел органами безопасности прослеживались, по крайней мере, с 1928 года (а единичные случаи, возможно, и ранее). Однако в 1928–1930 годах это происходило только при молчаливом одобрении, если не с прямой санкции, высших партийных органов. Теперь же члены Политбюро столкнулись с массовой самодеятельностью следователей ОГПУ, решивших строить карьеру на фальсификации процессов против «вредителей». Такая самодеятельность была сочтена членами комиссии Куйбышева, да и самим Сталиным, недопустимой. Но… Разгоревшиеся после убийства Кирова подозрения в существовании широкого слоя потенциально опасных «элементов» привели к тому, что худшие наклонности сотрудников органов безопасности стали рассматриваться как вполне терпимые. Более того, именно такие порочные методы были фактически признаны необходимыми для выявления лиц, которые не совершили никаких преступлений, но могли бы представлять потенциальную угрозу. Включился принцип: лучше посадить десять невиновных, чем упустить одного виноватого. Поэтому следователей НКВД «спустили с поводка». А освобождение, да еще и с санкции Политбюро, свидетеля применения этих методов могло привести к нежелательной огласке.
Вряд ли можно было ожидать от Куйбышева каких-то серьезных возражений в этом вопросе. Репрессивные меры как метод решения политических и хозяйственных проблем с рубежа 20-х и 30-х годов уже прочно вошли в практику работы членов Политбюро. Не чурался этих методов и сам Куйбышев. Выехав в Узбекистан во главе комиссии по обеспечению заготовок хлопка, он обратился к генеральному секретарю ВКП(б) и председателю СНК СССР со следующей просьбой (или, скорее, даже требованием): «В торможении заготовок хлопка играет большую роль прямой сговор байских элементов. ЦК Узбекистана с большим опозданием взялось за дело принятия широких мер борьбы и только 7/XI публикуется предание суду виновников прямого организованного байско-кулацкого сопротивления. Прошу на время моего пребывания в Узбекистане предоставить комиссии в составе Куйбышева, Икрамова, Ходжаева права Политкомиссии ЦК, т. е. право утверждения приговоров к расстрелу» [751].
Политбюро тут же решает: «На время пребывания т. Куйбышева в Узбекистане предоставить комиссии в составе т.т. Куйбышева, Икрамова и Ходжаева право давать санкцию на высшую меру наказания»[752].
Затем такие же права были предоставлены комиссиям в составе высших партийных и советских руководителей Туркменистана, Таджикистана и Киргизии во главе с Куйбышевым с примечательным добавлением: «без нрава опубликования в печати»[753].
Нет сомнений в фактах саботажа заготовок хлопка, равно как и в необходимости решительных мер против организаторов этого саботажа – затаившиеся остатки басмаческого движения пытались срывать заготовки даже в период Великой Отечественной войны.
