Первый шаг, который сделал Куйбышев, – это отказ от революционного свободомыслия в пользу партийного единства. Еще в 1918 году он – противник Брестского мира, сознательно выбравший строну меньшинства в силу своих искренних внутренних убеждений. В 1919–1920 годах он – боец Гражданской войны, которому недосуг оглядываться на политические платформы, поскольку все силы надо положить на защиту советской власти. Затем он превращается в звено высшего партийного аппарата и здесь проникается убеждением в том, что любые разногласия, способные поколебать функционирование этого аппарата наносят вред советскому государству, находящемуся в кольце врагов.
Чтобы ни говорили Троцкий, или Шляпников, или Каменев, какие бы аргументы ни приводили – все это не стоит даже обсуждения, если на это отвлекаются силы, которые надо направить на борьбу за подъем Советской России из разрухи и отсталости. И тем более надо отвергнуть любые идеи, направленные на расшатывание дисциплины и монолитности большевистского единства. И, конечно же, нельзя подрывать авторитет руководящей группы, на которой лежит ответственность за осуществление исторической миссии социалистического строительства в Советской России (и к которой теперь принадлежит он сам). Точно так ли думал Куйбышев – я не знаю. Но, во всяком случае, поступал он именно в таком духе.
Идея первого пятилетнего плана заразила Куйбышева неподдельным энтузиазмом. Желание совершить индустриальный рывок охватило все его существо, и он яростно бьется за возможно более высокие темпы промышленного развития. Маловеры не должны держать нас за фалды, они должны быть отброшены прочь с дороги, на какие бы экономические расчеты и технические коэффициенты они ни ссылались. Но это было не просто горячее желание прорваться вперед как можно дальше. Нет, Куйбышев упорно бьется над тем, чтобы деловым образом выискать любую возможность, вскрыть любые неиспользованные резервы с тем, чтобы добиться возможно более высоких темпов социалистической реконструкции хозяйства. Если для этого надо сломать через колено инертность и пассивность крестьянской массы – значит, надо ломать, не считаясь ни с какими издержками.
Куйбышев постоянно выискивает возможности выполнения предельно напряженного (как он сам его оценивал) оптимального плана пятилетки, и тут сверху решают еще увеличить темпы – в полтора, в два, а по многим показателям и в большее число раз. И здесь Куйбышев делает следующий шаг: понимая, что это уже запредельные темпы, что никакого сбалансированного развития хозяйства при таких новых заданиях уже заведомо не получится, он берет «под козырёк», начиная убеждать себя и других, что эти цифры вполне достижимы. Почему? Потому ли, что превыше всех соображений оказалась солидарность с партийной верхушкой и персонально со Сталиным? Или же он сумел убедить себя, что подхлестывание экономики нереальными заданиями сможет все-таки несколько ускорить реальные темпы развития, пусть и не в той степени, чтобы достичь этих фантастических цифр?
Когда специалисты, составлявшие планы первой пятилетки, объявляются «вредителями» и оказываются на скамье подсудимых, Куйбышев, похоже, не сомневается в их виновности и в их желании затормозить темпы экономического роста. Но когда итоги первой пятилетки подтвердили правильность первоначальных расчетов этих «вредителей», вспомнил ли Куйбышев об их предостережениях? Может быть, и вспомнил, но вслух ничего не сказал. А вслух он говорил о дальнейшем росте материального и культурного уровня жизни народа, когда произошёл всплеск инфляции, сокращение производства в легкой промышленности, сырьевой и продовольственный кризис, срыв программы жилищного строительства, переход к крайне скудному и неустойчивому карточному снабжению в городах и разворачивавшийся голод 1932–1933 годов в деревне.
Более того, расчеты на вторую пятилетку также начинаются с того, что желаемое выдается за действительное и строятся воздушные замки с намерением обогнать к 1940 году все ведущие капиталистические державы. Куйбышев не осмеливается возражать против этих намерений, и его поворот к реализму происходит лишь вслед за поворотом Сталина, увидевшего наконец, что подрыв продовольственно-сырьевой базы в сельском хозяйстве за 1931–1933 годы и серьезный провал нереальных промышленных планов двух последних лет пятилетки лишают страну возможности рассчитывать на головокружительный прыжок вперед. Вот тогда и Куйбышев становится поклонником осмотрительности в области темпов роста. План второй пятилетки, составляемый под его руководством, шаг за шагом становится все ближе к реальности.
