Из всего этого складывается весьма неоднозначная картина. Она демонстрирует нам Куйбышева – живого человека, с довольно щедрой душой, открытого для своих родных и близких, не забывающего об ответственности за тех, с кем он завязал тесные отношения, заботливого по отношению к своим детям. Не случайно дети также отвечали ему искренней привязанностью. Однако она говорит нам и о том, что Куйбышев не желал в этой ответственности быть до конца последовательным и, будучи переменчивым в своих личных пристрастиях, именно их ставил на первое место.
Из воспоминаний родных Куйбышева и из его личной переписки видно также, что свою работу он безусловно ставил выше любых личных привязанностей, хотя старался не делать этого демонстративно, всячески подчеркивая жене, детям, братьям и сестрам ценность для него отношений с ними.
Сотрудники Куйбышева также отзывались о нем самым наилучшим образом. Несомненно, он проявлял заботу, и не только о своих сотрудниках, а обо всех, с кем ему приходилось соприкасаться в своих делах. Но некоторые штрихи в их описании этой заботы заставляют склоняться к мысли, что Валериан Владимирович на высоких постах стал склонен скорее к покровительству, нежели к дружескому участию.
Понимание того, какую эволюцию претерпел характер Куйбышева за годы его жизни, может многое сказать о нем как о личности.
Что осталось в нем неизменным? Веселый нрав, склонность к шумным компаниям и застольям, тяга к искусству в различных его проявлениях? Безусловно, да. Юношеская любовь к стихам и театральным постановкам не оставила его и в зрелом возрасте. Однако сам он стихи, по-видимому, писать перестал, хотя и любил читать их (и продолжал с гордостью вспоминать об известности своих стихов в революционной среде), а тяга к театру реализовалась не в личном участии в домашних постановках, а в посещении профессиональных театров и в близком знакомстве с актерами. Сохранял он и любовь к дружеским вечеринкам, хотя с течением времени стал все больше тяготеть к выпивке.
Осталась у Валериана Владимировича и тяга к знаниям. Упорная работа с политической и научной литературой осталась его обыкновением до последних лет жизни. Он старался непременно выкраивать в своем напряженном графике время для занятий. Можно сказать, что он всю жизнь учился и помогал учиться другим.
Другая черта, сохранившаяся на всю жизнь, – оптимизм. Куйбышев заражал свое окружение оптимизмом в тюрьме и ссылке, на фронтах Гражданской войны и в годы мирного строительства. Но всегда ли этот оптимизм служил достижению благих целей? Куйбышев конца 20-х – начала 30-х годов нередко демонстрирует безудержный оптимизм там, где больше пригодился бы трезвый расчет. Не отдает ли от этой уверенности в будущих успехах, особенно по части блестящих перспектив первой пятилетки, казенным оптимизмом, заставляющим публично лгать, замазывая проблемы, недостатки и грубые провалы?
Куйбышев всю свою жизнь проявлял последовательность, собранность и упорство в достижении поставленных целей. Не всегда эти качества выручали его. В 1918 году ему так и не удалось наладить оборону Самары, и Куйбышев проявил явную растерянность перед наступлением чехословаков, бежав из города еще до начала штурма (хотя и вернулся затем обратно). Но стоит отдать ему должное – больше Куйбышев в подобную растерянность не впадал и на фронтах Гражданской войны проявил себя наилучшим образом, в том числе и по части личной храбрости. Далее он всегда упорнейшим образом искал пути решения задач, которые считал необходимыми или биться над которыми требовал его партийный долг.
Валериан Владимирович вообще был человеком долга. Общественный долг не был для него тяжелой ношей, он был органично присущ его личности, и, казалось бы, его не тяготило противоречие долга и совести. Совесть всегда требовала того, чего требовал долг. Но в полной ли мере это так? Точного ответа у нас нет – мы лишь знаем, что на нем сказывалось нервное напряжение, от которого он пытался избавиться (вплоть до запоев). В какой мере это напряжение вызывалось перегрузками на работе, а в какой – нравственными переживаниями? Вопрос остается открытым.
