Валериан Куйбышев. «Буду отстаивать свою программу» полностью

В том же духе выступил на Московской губпартконференции Куйбышев, дав понять, что занимает позицию, отвергающую подход Зиновьева и Каменева как панику перед лицом усиления кулака: «В области партийно-идеологической трудности заключаются в возможной панике перед несколько возросшими элементами кулачества, в забвении в силу этого центральной роли середняка и решающего значения союза с ним рабочего класса, в непонимании кардинального значения кооперации, в преувеличении имеющегося в деревне расслоения и в построении, – на основании этого панического преувеличения, – разных левых теорий… Конечно, наряду с паникой перед кулаком, наряду с преувеличением расслоения деревни и отказом на этой почве от прежней испытанной тактики союза с середняками, наряду с этим уклоном, реален и другой уклон, в сторону замазывания происходящего расслоения, отрицания кулака, его опасности и – как следствие этого уклона – отсутствие стимула к организации бедноты, забвение ее интересов… Этот уклон также вреден, но, на мой взгляд, он не представляет для нас такой реальной сегодняшней опасности… Этот уклон не может иметь сколько-нибудь широкого распространения среди организованных членов партии. А вот другой уклон, прикрывающийся левыми фразами, является значительно более опасным»[331]. Тем самым Куйбышев отошел от позиции, сформулированной на XIV всесоюзной партконференции, и пошел даже дальше, чем резолюция Московской губпартконференции, на которой он произнес эти слова, поскольку эти резолюции равным образом намечали борьбу против обоих уклонов. Но Куйбышев уже знал позицию фракционной группы Сталина, с которой тот намеревался выступить на съезде, и озвучил именно ее. Новая фракционная группа (уже не включавшая бывших членов «семерки» Зиновьева и Каменева и действовавшая втайне от них) иезуитским образом предварительно одобрила и резолюцию Ленинградской губпартконференции с поддержкой политики ЦК РКП(б), и резолюцию Московской губпартконференции с плохо завуалированными нападками на позицию ленинградцев.

Этого было достаточно, чтобы спровоцировать руководителей Ленинградской парторганизации на ответные выпады в печати. Произошел обмен заявлениями и полемическими статьями между Ленинградской и Московской организациями РКП(б) вопреки закулисной договоренности, достигнутой «семеркой» во время пленума в октябре, о том, чтобы дискуссию перед съездом не открывать. Московская парторганизация в одном из своих заявлений прямо поставила под сомнение право руководства Ленинградской организации на выражение мнения ленинградских рабочих-партийцев, выразив уверенность, что ленинградские рабочие «одернут своих вождей и обеспечат развитие ленинградской организации не против всей партии, а вместе со всей партией»[332]. В обмене заявлениями и резолюциями звучали теперь и имена, в том числе Зиновьева и Каменева.

Формально говоря, Московская губпартконференция, как и выступивший на ней председатель ЦКК, первыми нарушили договоренность не открывать дискуссию перед съездом. Противники «новой оппозиции» объясняли переход к открытой критике тем, что руководство «новой оппозиции», вынося на Ленинградскую губпартконференцию резолюцию с одобрением линии ЦК, одновременно вело скрытую агитацию в районах и на предприятиях с нападками на линию ЦК.

Различие позиций по ряду вопросов, сформулированное ранее в «платформе 4-х», и критика этой позиции со стороны большинства ЦК РКП(б) и в резолюциях Московского комитета партии все же не носили такого характера, который требовал бы беспрецедентного в истории партии выступления Зиновьева на съезде с содокладом по отчетному докладу ЦК. Выставляя содоклад, лидеры «новой оппозиции» не могли не понимать, что останутся в меньшинстве. Можно лишь предположить, на что рассчитывала оппозиция: может быть, на то, что открытое выступление на съезде с особой платформой, поставив РКП(б) перед угрозой раскола, заставит большинство пойти на компромисс? Но даже при таком компромиссе Зиновьев, Каменев и их сторонники вряд ли могли рассчитывать, что их позиции укрепятся. А надеяться на изменение баланса сил в свою пользу и на обретение большей свободы дискуссий и вовсе не приходилось. После череды дискуссий на Х, XI и между XII и XIII съездами РКП(б) подавляющее большинство и руководителей партии, и рядового актива смотрели на всяческие споры с крайним неодобрением. Единство партии они рассматривали как гораздо более серьезную ценность, чем свобода дискуссий. К этой позиции, несомненно, примыкал и Куйбышев.