Спустя несколько дней в Москву — уже вместе — приехали её родители. Не знаю, по какой причине, но молодые не пригласили их жить к себе, хотя у Шульгина тогда было две квартиры: двухкомнатная квартира в центре Москвы и квартира в Олимпийской деревне, и они, по старой памяти, испросив моего согласия, остановились у меня, в однокомнатной. Я уступил им свой диван, а сам спал на кухне, одолжив у приятеля раскладушку, мне было тогда всё равно. Так мы и жили втроём. Днём они торчали у молодых, а вечером приезжали ко мне. Я же после работы покупал, по пути домой, пару бутылочек портвейна, и мы с Юрием Ивановичем, отцом Аллы, выходили во двор и, устроившись на скамеечке у подъезда, за разговором, курили и не спеша потягивали этот «божественный» напиток, чем совершенно изводили Галину Николаевну. Погостив у меня дней 10, они уехали, и я вздохнул с облегчением. Жизнь продолжалась, у каждого своя.
После их отъезда я позвонил двум своим друзьям-музыкантам и они, бросив всё, приехали ко мне. Объяснив ситуацию, я предложил им пожить у меня какое-то время — я не мог находиться один в этой квартире — и они согласились. Мы, живя вместе, организовали акустическое трио: гитара, скрипка, аккордеон; все пели и даже выступали в различных концертах, в том числе и на больших площадках. Я считаю за честь, что нам в то время посчастливилось принять участие в одном концерте с советским и российским певцом, актёром театра и кино, народным артистом РСФСР, Владимиром Трошиным, известным, в частности, как первый исполнитель популярнейшей песни «Подмосковные вечера», и джаз-квартетом «Гафт-К» (художественный руководитель — заслуженный артист России Яков Гафт).
Осенью, в октябре, мне пришлось съехать с квартиры — вернулся хозяин. Деваться мне было некуда, и я переехал жить в бар, в подсобку, где хранились музыкальные инструменты, а друзья разъехались по домам. Там я и прожил почти два года, вплоть до отъезда в Австрию. Помещение было очень маленькое, тёмное и тесное, примерно два метра шириной и три-четыре метра длиной. Оборудовал себе кровать из пары акустических колонок, положил сверху матрас, сделал в нише стол, смастерил вытяжку для вентиляции, так как комнатушка была глухая, без окон. Жить было трудно, но можно, да и мне тогда было всё равно, где жить.
Посетители бара расходились по домам к 12 часам ночи, иногда чуть позже. Бар пустел, но уходили не все. Официантки и музыканты, часто не успевающие на последний поезд метро, оставались на ночь в баре. И там начиналась совсем другая, ночная жизнь, со своими законами, порядками и нравами. В те ночи, когда я оставался без ночных гостей, по бару гуляли местные крысы, нахально воруя остатки еды из мойки и не только оттуда. Но я подружился с ними — они были совершенно безобидные — некоторых, особо сообразительных, я даже подкармливал. Интересно, что они ели даже свежие огурцы, а с двумя котами, которые также жили в баре, у них был «подписан» договор о ненападении.
Спасал, хотя и не всегда, синтезатор — единственное, что осталось от прошлой жизни. Я сочинял дни и ночи напролёт, занимался на саксофоне, сделал двухчасовую сольную джазовую программу.
И тут вновь зазвонил телефон…
— Лёня, у тебя синтезатор, купленный на наши общие деньги. Верни мне мою часть срочно, мне надо вложить деньги в акции. И ещё. Там, в Саратове, мы покупали с тобой книжные полки, шесть штук, и два кресла, так вот, три полки и одно кресло надо маме отдать, она приедет и заберёт.
— Алла, ты можешь немного с деньгами подождать? Я не могу сейчас, я без жилья — живу в баре, синтезатор — это мой кусок хлеба. Я отдам, как только смогу, чуть попозже, подожди два-три месяца.
— Мне надо сейчас, я не могу ждать — я покупаю акции. Если ты этого не сделаешь, я подам в суд на раздел квартиры.
Да, действительно, правильно говорят, что женщина — это слабое, беззащитное существо, от которого невозможно спастись.
Услышав такое, я понял, что она это сделает. Она забыла обо всём, что нас связывало все эти годы, как мы начинали, как жили вместе, о чём мечтали. Она разговаривала со мной как с должником. Мне звонил совершенно другой, незнакомый мне человек, холодный и расчётливый, как коллектор. И абсолютно чужой.
О джазовой программе пришлось на время забыть.
Как писал Аркадий Давидович,
Я продал синтезатор, взял деньги и поехал отвозить. Дверь открыла Алла. Я сначала и не узнал её — она изрядно поправилась и округлилась. Заметив моё удивление, она пояснила: «Пять месяцев уже». Она ждала ребёнка — того самого, с которым так просила нас не торопиться её мама.
Что тут скажешь? Как гласит вторая заповедь,
