Для выполнения плана Родионыч усилил визиты чаепитиями, вопросы крёстному чаду задавал личные, в глаза смотрел и ждал. Два раза пытался организовать семейные поездки в лес на шашлыки, но не вышло. Каждый раз Снежана отказывалась, а уговорить её даже Родионычу было не под силу. «Упёртая», — иногда называла её Анастасия Сергеевна и целовала в лоб. Артём Саныча няня не любила, в его присутствии она замолкала и становилась каменной. В приватных беседах с любимой воспитанницей няня в шутку учила, как ускользать от его навязчивых ухаживаний. Заговорщицы дружно хохотали и высмеивали всевозможные жесты и фразы кандидата в женихи.
И только при упоминании имени Сергей обе вздыхали и обнимались, иногда плакали. «Что-то будет, что-то будет, Бог есть», — уговаривала няня «родную девочку» и сама себе не верила. Долго обниматься им не позволял Миша. Он хныкал без слёз и тянул руки к сестре, тогда обе женщины принимались его ласкать и уговаривать, но малыш успокаивался только в том случае, если Снежана доставала книгу со стихами «Маяковский детям» или петушка на палочке.
С однокурсниками Снежана не встречалась даже в сети, на звонки не отвечала. Когда Дашка завалила её эсэмэсками, просто выбросила сим-карту и купила новую на имя Анастасии Сергеевны. Из прошлого только клён над речной водой остался близким другом. Больше прежнего она полюбила гулять вдоль набережной. Дом и улица, где прошло детство, манили дочь Яновича с непреодолимой силой. В обед она ускользала с работы и мчалась на свидание к молодому клёну, чтобы укрыться тенью его кроны. Прильнув к стволу, она смотрела на течение реки, закованной в цемент, и думала, что вот точно так же утекла и её любовь. Казалось, и клён ждал встречи с синеокой подругой. Когда она приближалась, под корой трепыхалось его древесное сердце, как ласточка. Он мечтал, чтобы она стала его веточкой и никогда не оставляла его одного. Но любимая так и не срослась с его влюблённым стволом. На прощанье она касалась губами его листочка и смотрела на обсыпавшие набережную белые цветы с огоньками в сердцевине.
Об этих тайных свиданиях узнала Вера, когда в конце дня она прогуливалась с Тимошей. По новой традиции Тимоша и мама сначала поболтали с фигурой модного фотографа из почерневшей бронзы. Молчаливый друг день ото дня наводил фотоаппарат на прохожих на набережной и никогда не дарил снимков. Малыш подарил ему язычок из слоёного теста, который не съел на полдник, но фотограф не потеплел, даже на ощупь. С язычком разделались голуби, преследуя друг друга с возмущённым кудахтаньем из-за каждой сахарной крошки. Малыш, недолго думая, побежал в самую гущу вечно голодных птиц и захохотал, когда они захлопали крыльями и умчались по течению реки. Вера вздрогнула и побежала за сыном. Голуби приземлились около самого молодого клёна, увенчанного шикарной кроной. В его тени, прильнув к стройному стволу, стояла девушка. Вера угадала сразу — девушка страдает. Совсем недавно, до встречи с Яновичем, Вера точно так же сутулилась и опускала голову к груди. А сейчас Вере дышится легко, глаза её спокойны. Вера шагнула вперёд, ей захотелось обнять несчастную и сказать что-нибудь утешительное, поделиться своей историей, но на следующем шаге добровольная спасительница остановилась и распахнула во всю ширь глаза. Под шикарной кроной клёна пряталась не простая прохожая, а дочь Яновича, Снежана Валерьевна, и немигающим взглядом следила за течением порабощённой реки.
Вера шагнула назад и схватила ребёнка за руку. «Пошли, — горячо прошептала она. — Домой». Мать и сын умчались под налетевший порыв ветра, который растрепал кленовую шевелюру. Вера убегала от снисходительного презрения, которым Снежана Валерьевна потчевала её на работе при каждом удобном случае. Сердце Веры сжималось, а маленький хвостик прыгал на затылке, словно игрушечный зайка.
Весь вечер она отгоняла от себя думы о Снежане Валерьевне, но те упрямо засели в мозгу и отравляли каждую иную мысль его хозяйки. А ночью подключилась ещё и совесть — прямолинейная незваная гостья.
