— Самым сложным, — профессор на мгновенье остановился и поднял глаза к небу, будто там искал ответа на вопрос племянника, — было победить неуправляемую ярость, которую начали вызывать во мне девушки-азиатки. Их в университете не меньше четверти. Каждую хотелось ударить с размаху о стену, чтобы череп раскололся, но я просто ставил на экзаменах I — incomplete — 0 баллов. Но это заметил мой друг, Влад Вейкин, тоже физик белорусской школы, мы с ним вместе покинули отечественную академию. Он буквально схватил меня за руку. Влад сказал: «Ты потерял сына, это лишило тебя разума. Что будет, когда потеряешь работу?» Я как-то вразумился и вступил в долгую борьбу с самим собой. Начал с того, что на экзаменах проявлял снисходительность, завышая оценки именно азиаткам, на семинарах заставлял себя быть более предупредительным к этим узкоглазым девушкам. Впрочем, эта борьба ещё продолжается.
Два высоких человека ступали по насыпной дорожке кладбища: один, плечистый, в длинном плаще цвета мокрого песка, тянул за собой второго, тонкого, стройного, в строгом костюме с белым воротничком, искрящимся на солнце. Их облетела ворона, упитанная, как бройлерная курица, и нервно каркнула: «Кар-р-рпут, опять бессумочники шатаются по кладбищу. Да что за день такой? Вон, вон!»
Плечистый цыкнул на неё и пригрозил кулаком, которым не то что курице, но и страусу можно с одного удара хребет перебить. Но местная обитательница не сдалась, она раззявила похожий на утюг клюв и снова каркнула, прямо над головой обидчика. Более того, этим она не ограничилась. Сверкая глазами-бусинами, бройлерная ворона вскоре поджидала бессумочников на столике рядом с могилой Раисы Ивановны Дятловской, куда они и направлялись. Все посетители этой могилы были людьми здравомыслящими и выставляли на этот столик угощения. Речи, правда, говорили долгие, сжимая все как один пластиковые стаканчики с редкой гадостью, которую потом опрокидывали в рот, — ну так что ж? Пусть лакают своё пойло, традиции-то не нарушают. И сидят пусть за столиком сколько душе угодно — чай, не с пустыми сумками пожаловали! Пирожки, блины в контейнерах, звонкие кастрюли с горячими колбасками, сало! А сколько прекрасных кусков батона перепадает! Хватает на всю ораву каркающих див!
— Что за наглая особа! — возмутился плечистый мужчина и запустил в птицу пластиковой бутылкой, попавшейся под ноги. Отчаянное «кар-рх-х» пробило заупокойную тишину кладбища, и бройлерная ворона взгромоздилась на ближайший дуб, ветви которого качались от возмущения её верных подруг.
Вздохнув с облегчением, Дятловские подошли к могиле, закованной в чёрный мрамор. Старший опустил на плиту корзину тёмных роз, головки которых при этом не шевельнулись, как будто были вылеплены из воска. Он постоял, опустив голову, и обнял плиту. Младший остановил взгляд на портрете незнакомой женщины с непривычными чертами лица — то ли цыганскими, то ли испанскими, — место которой в жизни и сердце деда заняла его бабушка. Родной дядя обнимал памятник чужой для Алекса женщины и бормотал банальные фразы на тему «Мама, прости». На всякий случай младший Дятловский тоже попросил у неё прощения, правда мысленно, и его тут же осенило — у них с Евгением Николаевичем похожие судьбы, каждый из них брошенный сын блудливого отца…
Предлетний зной установился в столице крепко-накрепко. Под обожжённым небом центрального кладбища столицы спустя три дня опять встретились Дятловские и Задорожные. Старший Дятловский даже пошутил о том, «куда неумолимо ведут все дороги». Осмотр начали с главной аллеи, где похоронены знаменитости. Гидом стал Евгений Николаевич, за несколько дней он освоился на родине и выглядел счастливым. Когда друзья приблизились к могиле Нелявина, у Аллы кольнуло в сердце, и она, выпустив из ладони руку супруга, опустилась на скамью. Леркина жизнь пробежала перед её глазами. «Он, кажется, был влюблён в…» — пробормотала она и замолчала. Костя стрельнул в неё уничтожающим взглядом и спас ситуацию.
— Ах, артист! Любимый, легендарный. Разве мог бы он творить без любви? Конечно, он всегда был в кого-нибудь влюблён, — проговорил он.
Профессор прищурил и без того узкие глаза и наклонил голову.
— И у каждой такой любви есть история, — заметил он и посмотрел на племянника, — замурованная в шкаф со скелетами.
— Вот именно, — подтвердил Костя и увлёк друзей к захоронениям видных строителей коммунизма. Взгляд Евгения Николаевича растревожил Костину душу: казалось, заморский профессор видит его насквозь и знает каждый скелет в запертом шкафу Дятловских.
А на окраине кладбища в своей беспощадности лютовало солнце, отражаясь от чёрного глянца несчитанных надгробий. От духоты Алексу стало нехорошо, он порывисто задышал и даже запрокинул голову. Старший Дятловский нахмурился и тут же свернул свидание с прошлым.
Будущее началось за поминальным обедом в кафе.
