От личного авто, красной девицы, Алла отказалась, когда её живот впервые коснулся руля. Мама на сносях стала пешеходом и раскатывала, не без удовольствия, только на общественном транспорте, исключив из графика поездки в часы пик. Муж опекал её в свободное от руководства турбизнесом время и выгуливал по вечерам, перед сном. Советы его были терпимыми, правда, Алла иногда сжимала зубы.
Дочери не отстаивали свою независимость с прежним рвением, а льнули к ней с лаской и слушали мамины воспоминания о жизни в прошлом веке, о студенческих её годах. Не было дня, чтобы она в воздыхании или молитве не помянула Дятловских и не перекрестила бы Алькин портрет. Ночью перед её глазами вставало лицо любимой подруги, мрачное, с опущенными веками и уголками губ. Алла силой выпроваживала назойливый образ и призывала память. Тогда несмелая улыбка первокурсницы Леры Дятловской возвращала мир в сердце вчерашней первокурсницы Аллы Задорожной, и та засыпала…
Масштабный по силе звучания храп, издаваемый мужем, вывел Аллу из себя. Она ущипнула его за нос и включила лампу на своей тумбочке. Не помогло — переливы треска и бульканья наполняли супружескую спальню с прежней частотой.
— Как ты можешь спать? — воскликнула Алла и вскочила с кровати.
Костя храпанул ещё разок и приподнялся на подушке, сквозь его слипшиеся веки сочилась злоба. Он сжал кулак с намереньем стукнуть хоть по тумбочке для изъявления мужской воли, ведь удобного директорского стола поблизости не было, но страдающий вид супруги остановил его гнев. Алла то бегала вдоль стены и хваталась за поясницу, то вот остановилась, дыша всей глубиной грудной клетки.
— Киса? — разлепил он веки. — Что? Началось?! — и подпрыгнул на матрасе. — Сейчас же водителя и звоню врачу!
В реальности Киса оказалась пантерой.
— Какой же ты бестолковый! — окрысилась она. — С чужим мужиком не поеду!
Лучшим решением в напряжённой ситуации оказалось решение принять душ и повязать галстук, так Костя и поступил. Супруга присмирела. В машине она с грустью смотрела на янтарные огни столицы и постанывала. Чтобы не потревожить мир, Костя хранил молчание, а на светофоре бросил колёсико валидола под немеющий язык. Как всё пройдёт на этот раз? Заведующая женской консультацией нарисовала угрожающий красный кирпич на карте его беременной жены, а светило по просвечиванию ультразвуком нерождённых младенцев тыкал носом и пальцем в неправильные маркеры на экране. В ответ Алла поставила брови домиком и обстреляла лазером гнева облачённых в белые халаты специалистов. В высокие кабинеты, где выносят смертные приговоры маленьким людям, когда ощупавший их тельца ультразвук выпадет за пределы таблицы стандартных показателей, она больше не вернулась.
— Обойдусь без врачей-убийц, — выпалила она на прощанье и, выходя из дома боли, отряхнула прах от ног своих.
В больнице для рожениц ночных гостей встретили равнодушно. Седая медсестра, зевая, сплёвывала в Костю команды и только после звонка уважаемого доктора надела синюю шапочку и окружила новую роженицу вниманием. На прощанье Константин Иванович простимулировал заботливую медсестру премией, отчего она помолодела лет на десять и сделалась ещё добрее. С супругой он простился, сдерживая слёзы, — кроткой ланью она была только на свадьбе, только перед свадьбой, и вот сегодня утром возвратилось счастливое время…
Уважаемый доктор за руку поздоровался с Константином Ивановичем и принял его непраздную жену в обитель своего врачебного искусства.
Сквозь морось растревоженный отец дотащил ноги до автомобиля, под язык бросил уже сразу два колёсика валидола и закружил на алой «Ауди» вокруг родильного отделения необъятной по площади больницы и местного сквера со спящим фонтаном.
От спящего фонтана морось расползается по ночному городу. Было и душно, и холодно. Снежана очнулась ото сна и приподнялась. Волосы давили на шею. Она собрала их в высокий хвост и снова упала на подушку. В своей гоночной кровати ворочался Миша. Вот он сбросил одеяло и скулит.
— Ты почему такой весёлый? — спросила его сестра, садясь тоже в гоночную машину.
Малыш тянул к ней руки и требовал забав. Пришлось менять ему подгузник и включаться в игру.
— Ты правда здоров? — обнимает сестра родного шалуна и касается губами его лба. — Надо же. Что с тобой, Мишун? Весь день проспал, а сейчас бушуешь. Няня сказала — ты даже мультики не смотрел. Голова не болит?
Малыш, заливаясь смехом, замотал головой.
— Я обожаю тебя, ёжик! — Сестра повалила плюшевого брата на кровать и поцеловала его щёчки.
Окно детской спальни Яновичей обменивалось пустыми взглядами с окнами советской девятиэтажки, серой от зависти. Прожилки мокрого стекла серебрили ночь вместо звёзд, скрытых туманом.
— Ты у меня обаяшка, — сестра потрепала Мишу по ёжику чуть рыжеватых волос, — вылитый Сид Вишес. Да? И мы с тобою станем вместе, как Сид и Нэнси, Сид и Нэнси… — пропела она строчку из любимой их с Мишуном песни, и тот, как мог созвучно, прогулил несколько тактов. Брат и сестра забыли о сне. Вот с планшета полилась уже любимая их песня, одна, потом другая:
