— Опять запила? — спрашивает хозяйка, заслоняя тучной фигурой двери крошечной квартиры. Второй её подбородок вздувается, как дрожжевое тесто, и тут же падает на велюровый воротник домашнего костюма.
Буркнув «Здрасте» супруге второго зама, Петя напускает на лицо важности, чтобы, не дай бог, не встретиться взглядом с принимающей стороной. Он закатывает коляску и, как принято у мужчин, пожимает Мише руку. Малыш улыбается, и лицо Пети оживает. Он улыбается тоже и прикасается к медному ёжику на голове мальчика.
— Ну, Петька? Пришлось тебе поработать? — вопрошает хозяйка и впивается свежевыточенным маникюром в рукав Петиной куртки. Лицо юноши опять каменеет. Он кивает и, не глядя на гражданскую жену второго, но всё же директора, вылетает на лестницу. Натахины когти только прошлись по чёрной коже.
Уже в машине Петя прокручивает и прокручивает в памяти эпизоды «работы» над супругой директора — более омерзительной схватки на его памяти не было.
Когда же за его спиной хлопнула входная дверь крошечной квартирки, Снежана произносит, царапая взглядом лоснистые щёки тётки:
— О! Как ты ценного работника застращала. Пройти позволишь? Мишун голодный.
— Ну, если не брезгуете нашей клетушкой, милости прошу.
Снежана с Мишей на плече кое-как протискивается между стеной крошечного коридора и коляской. Младший братишка, как котёнок, прижимается к её груди и мурлычет. Он кажется мягким, несмотря на худобу.
— Мы на кухне вчетвером уже не помещаемся, — продолжает томимая вопросом жилья хозяйка, отворяя кухонные двери.
— Ничего страшного, — отвечает Снежана, усаживая «котёнка» на единственный стул у самой стены, — приличные люди на кухне не трапезничают.
Пока Снежана моет братишке руки в алюминиевой миске, тётя подсаживается рядом на табурет и сетует, потрепав Мишин ёжик:
— Бедный мой, испуганной какой. Мамка твоя орала?
Малыш в ответ начинает что-то лепетать, а Снежана без эмоций, как опытный переводчик, доносит суть. Тётка распахивает лисьи глаза, которые уже выглядят не лисьими, а простыми и круглыми, и отвечает:
— А ты не такой уж дурачок, милый. Сейчас будем кушать. Я тебя сама покормлю, кутёнок.
Мишу Наталья Лазаревна любила больше всех из Яновичей. Или, точнее сказать, одного из Яновичей, вопреки справедливости и логике, она всё-таки любила. Причину этой любви она не могла объяснить даже себе самой: то ли это потому, что Миша не был её сыном, то ли потому, что он был болью Яновича. А с годами она уже и не думала «почему», а просто покупала ему игрушки и даже меняла памперсы.
Накрывая на стол, Наталья Лазаревна хохочет и шалит с племянником. При каждом удобном случае она презентует свою великосветскость и европейскость, поэтому на кухонный стол ложится белая скатерть и падает сияющая посуда. И только Мише достаётся пластиковая тарелка. Снежана сжимает губы, но оставляет это без комментария. В последнее время ссоры с родной тёткой стали главным форматом их общения.
Когда тётка ставит на стол круглое блюдо с горой дымящегося риса и запечённых кусочков форели, посыпанных рубленой зеленью, Снежана понимает, насколько голодна — так, что сводит живот. Она готова есть руками, без салфетки и прямо с блюда. Миша из всех сил тянется за ложкой, но ест плохо: через раз не жуёт или не закрывает рот, давится. Серебряной ложечкой его кормит тётя.
— Мишун, не чавкай! — с набитым ртом повторяет родная его сестра и сама с удовольствием чавкает.
Наталья Лазаревна чувствует, что настаёт подходящий момент для доверительной беседы, и вытягивает шею, вернее, чуть отрывает голову от плеч.
— Девочка моя бедная. Какое несчастье. Ещё и этого нет. Пропал. Бессовестный. Телефон отключён. Какой день уже? — причитает тётушка и гладит племянника по голове. — И Саше ведь ни слова. Какой эгоист. Всегда таким был. Ведь правда?
— Отвянь, тётка. Дай поесть, — обрывает её Снежана, выпивая залпом сок из хрустального стакана.
Но Наталья Лазаревна, наморщив мягкий лоб, продолжает:
— Аа-а… Я ведь волнуюсь тоже, и Саша места себе не находит. Ты вот тоже — круги под глазами.
— Это у меня от твоей сестры круги.
— Аа-а… Вот! Ты — дочь. Ты должна быть всегда за мать. Ведь из-за него же сорвалась. — Тётя аж подпрыгивает на табурете, а нос её напрягается, втягивая побольше воздуха. — Ведь он довёл её за всю жизнь. Вот почему, думаешь, она сейчас запила?
— Как почему? Потому что любит пить. Не понятно, что ли? — отвечает Снежана, своей вилкой разминая ломтик рыбы в тарелке брата.
— Аа-а… Всё у тебя просто. А то, что уезжает? Да часто. И неделями дома не ночевал. Какая жена выдержит?
— Вот как раз твоя сестра. Она всегда рада была, когда муж её сваливал. Сразу в доме тусня с бухлом. Или сама ночевать не приходит. Да она меня в садике забывала сколько раз. О чём ты, Натаха? Мученицу нашла.
От Натальи Лазаревны ускользает патетизм. Мощность голоса буксует на аргументах племянницы, но она не сдаётся.
— Всё равно — нет у него права держать всех в неведении! Вот она, голубка, и перестрадала. Я вчера её голос как услышала, размытый такой, детский… сразу поняла — быть беде.
