Лера вздрогнула — в стекло ударил дождь. Сны детства исчезли, как майское солнце. «Как будто и не было ничего», — подумала забытая в деревенской глуши дочь профессора и укуталась в плед, хранящий прикосновения маминых рук. Стало как будто легче. Но одиночество, пронизав старые ворсинки, добралось-таки до сердца и сдавило его. «Вот и постарела. Вот и не успела…» — призналась себе Валерия. Цифра «тридцать семь» наводит на неё ужас. «И простить меня некому. Мама… Ты бы простила. Я не понимала, как же ты мне нужна, я хотела рассердить тебя. Ты должна была любить меня больше всех, больше отца, а ты больше всех любила… всех, особенно Альку. Его нежнее… Как же он вырос, мама. Мечтает стать знаменитым, как дед. Когда он сдал первый экзамен, на отлично конечно, то спросил: «Как звучит «Дятловский Александр Болеславович»? Не хуже, чем Дятловский Николай Николаевич?» Я папины награды перечислила и звания. И Алька сказал — не отстанет. И он не шутил. Упёртый такой. В кого? Слава обижается, говорит — я насаждаю культ своего отца. Ребёнок даже фамилию сменил. А Слава? Он вовсе не Кисель, а Броневой, как и его влиятельный тесть…»
Воздух стал сырым. Надо затопить печь или камин. Но Лера только сжалась в комок. Какая разница, тепло ли, зябко ли, если совесть опять устроила пытку? После смерти отца не было и дня, чтобы Лера не корила себя. Последний разговор с отцом превратился в чёрную дыру, которая питалась радостью её жизни. Мама не упрекнула свою дочь ни разу, хотя и не простила себя. А он ушёл, сбежал и не простил никого.
— Папа, почему ты задаёшь мне тупые вопросы, на тебя так не похоже. — Лера встала с дивана и повернулась к отцу спиной. Белое кружево, сплетённое бабушкой во время войны, вздрогнуло на воротнике идеально подогнанного под Лерину фигуру чёрного платья тонкой шерсти.
Катерина Аркадьевна перешивала и перекраивала наряд, и в тот день, когда дочь впервые надела его, обе они просияли и долго обнимались.
В тот день Лера тоже не отрывала взгляд от окна. Белую «Ауди» она уже полюбила как ангела. И сейчас ангел припозднился. Белокрылый должен был прилететь с утра, точно после примерки нового платья, и умчать её в рай. Леркино сердечко стучало с такой силой, что отец спустился по лестнице в гостиную и потребовал объяснений голосом заместителя директора крупнейшего в стране института, каким редко говорил дома. Над потолком дамокловым мечом повисла тема судьбы единственной дочери Дятловских. Николай Николаевич, которого два года оберегали от любого упоминания о личной жизни дони, по крупицам, собранным во взглядах, обмолвках и упоминаниях о новом дачном друге семьи, воссоздал истинную картину происходящего и сам боялся в неё поверить. Но утром, за завтраком, доня обмолвилась о своём разводе с Киселем. А Катя приоткрыла завесу тайны, надеясь и веря в то, что вот-вот, через какой-то пустяковый промежуток времени в их доме вновь зазвучит марш Мендельсона, теперь уже настоящий.
Николай Николаевич рванул дверь, ведущую на веранду, и тут же октябрьский ветер залетел в гостиную и надул парусом гардины. Круглый год на прозрачной ткани цветут ромашки, презирая закон смены власти в годовом цикле. Порывистый ветер давно преследует мятежниц и вот наконец добрался. Он трепал шёлковые венчики, пока хозяин, укутанный в толстый халат, хмурился и курил. За спиной хозяина притаилась осень и понуждает ветреного слугу уморить, до смерти уморить потерявшие счёт времени цветы. И почему в октябре эти ромашки, смутьянки, цветут как в июле?
Измяв ещё одну горящую сигарету, профессор вернулся в гостиную, а пепел разлетелся по ветру, рассыпая злые искры огня.
— Доня! Присядь напротив света. Я должен видеть твоё лицо, — с порога потребовал он.
Лера села на самый краешек стула и капризно повернула голову. Профессор смотрел на дочь и хмурился, думая: такая красивая, на беду или на счастье?
— Тебе придётся выслушать меня и ответить на все вопросы. — Отец тяжело вздохнул. Как уберечь родное дитя? — Он, твой законный муж, что, ревновал, скандалил, пил? Чем объяснить развод? Только избавь меня от демагогии. Твоя матушка уже блеснула познаниями в психоанализе.
Лера вспыхнула — стыд обжёг её изнутри.
— Мой развод объяснить легче, чем замужество. Просто всё стало на свои места. Так и должно быть.
— Замужество ты обосновывала грамотно: неземная любовь в девятнадцать лет. Потрудись теперь доказать необходимость расторжения этого брака, — наседал отец.
— Папа, ну трагедии же нет. Два взрослых человека не любят друг друга. Значит, брака уже нет. Слава ушёл к женщине, с которой его связали чувства, общие взгляды. Он счастлив, — ответила доня и опять посмотрела в мамино окно. Где ангел?
Этот взгляд поймал отец.
— А ты? Ты счастлива? — напрягая спину, спросил он.
Лера опустила глаза. Какой трудный вопрос. Есть ли на него ответ?
