— С лёту не ответила, значит, «нет»! — крикнул Николай Николаевич и голосом воспитателя продолжил: — Какое циничное мировоззрение: разлюбили — брака нет. А если полюбили, значит, в браке? Какая чушь! Конечно, когда нечем заняться, ребёнка сплавила бабушкам, можно копаться в чувствах: «есть любовь, нет любви». Ребёнок твой? Значит, забудь себя, вейся около него, дыши с ним и вкладывай всё в него, что бы из него Маугли не вырос. И отца родного никто ребёнку не заменит. Отец — столп, вектор, корень человека. Как ты живёшь? — Отец ладонью хлопнул по подоконнику, так, что вздрогнули стены. — Альку два года не воспитываешь, а только сюсюкаешь по выходным, с родным отцом разлучила. Он должен каждый день мальчиком заниматься, книги ему читать, гулять, учить быть мужчиной. А ты, а вы, — побледнел Николай Николаевич, — каждый для себя живёте. Кисель — эгоист, и ты — эгоистка, да! Только знай: все эгоисты несчастны, и родные их несчастны. Сын твой будет страдать, и по твоей вине. Пока не обретёт свою семью, сам не станет мужем и отцом. Но даже в старости, вспоминая детство, он будет переживать предательство родителей так же остро, как и сейчас, как и завтра. И будет винить во всём тебя, ты, женщина, не свила гнезда, не высидела птенца, а летала в облаках. Когда-нибудь тебя потянет на землю, но негде будет голову склонить. Хорошо, что я уже этого не увижу…
Отец затянул пояс на халате, сжигая взглядом дочь. Она не смела поднять глаза и в глубине себя подкручивала стрелки часов. Что произойдёт, если они сейчас встретятся, отец и Валера? Этого нельзя допустить. Отец не должен видеть ангела, надо бежать ему навстречу. Лера вспорхнула со стула и, на ходу набрасывая синее итальянское пальто, отстроченное белой лентой, умчалась из дома. Желая, чтобы часы всё же не замедляли ход, Лера бежала по дороге из песка, сырого и вязкого, навстречу ангелу. Ветер не останавливал её. Напротив, он стучал в дверь, угрожая хозяину расправой, если тот посмеет выглянуть и окликнуть взбунтовавшуюся доню.
Теперь, десять лет спустя, Лера умоляла стрелки повернуться вспять. Она не убежит, нет! Она сядет рядом с папой, прижмётся к нему, так они и просидят в обнимку, молча, пока не вернутся мама и Алька. Лера проведёт на даче ещё два дня и никогда не променяет их на два часа безрассудной, неутолимой страсти.
Сон стареющей любовницы не такой уж крепкий. Даже если она целый день провела на чистом воздухе: то в огороде копала, то дорожки кладбищенские мела.
Нетерпеливый стук в дверь гостиной испугал задремавшую хозяйку одинокого дома. Она вскочила с дивана, опрокинув чашку с недопитым чаем, которая по традиции ночевала на полу около толстой диванной ножки. Холодный чай выплеснулся на босые ноги.
Стук участился, выдавая раздражение гостя. Обида на чашку разбудила Леру. Она пнула соскользнувший плед и бросилась к двери.
На пороге стоял ОН, в мокрой косухе с поднятым воротником и модной щетиной на лице. Лера дрожала и не верила глазам.
— Родная, что ж ты двери заперла, а ворота нараспашку и калитка открыта? Ну, не стой же, иди ко мне! — Сильный голос встряхнул заскучавший дом.
Лера прильнула к мокрому гостю, желая прижаться к нему каждой клеточкой своего тела, и закрыла глаза, чтобы не выдать слёз.
— Как я мчался к тебе! И не опоздал. Обещал сегодня быть на поминках, сегодня же и приехал, — проговорил он, целуя её волосы.
— Валера, уже почти завтра… — пропела Лера, наслаждаясь тем, как уже мокрая пижама холодит её разнеженное тело.
— Завтра наступит через час, математик. Тем более что протокольно время мы не оговаривали. Все уже разъехались? — пробасил Валерий, сбрасывая обласканную куртку, — Да нам никто и не нужен!
— Никого и не было, на кладбище я была одна и весь день просидела дома, около маминого окна. Такая тоска…
— Ну-ну. Этак стихи начнёшь писать, — заметил гость, избавляясь от объятий женщины в розовой пижаме. Глупого романтизма в стиле влюблённого Пьеро он на дух не переносил.
— Ой, Валер, холодный такой… Я папин свитер принесу, тёплый и… Я мигом. — Слова о тёплом свитере звучали уже со второго этажа.
Вошедший уверенными широкими шагами проследовал в гостиную и остановился в самом центре ковра, раздумывая: разжечь ли камин и согреть ли чаю?
Здесь, на профессорской даче, за чертой суетливой столицы, он любил коротать время, ощущая себя владельцем и деревянного дома, и его приятной хозяйки.
Долгие годы деревянный дом на краю соснового леса пребывал в параллельном измерении, где Валерий и Валерия без оглядки наслаждались друг другом. Иногда казалось, что они одно целое, одна семья, и тайная обитель не допускала на порог реальный мир, жаждущий раздавить любовь, преступившую его законы.
Гость, или уже хозяин, а в сущности и тот и другой, был роста ниже среднего, но стройный и крепкий, как спортсмен-олимпиец. Уверенность в глазах, походке, жестах выдавали в нём человека сильного, способного своей воле, злой ли, доброй ли, подчинять окружающих, но улыбка его была обаятельной и светлой, искренней, как у ребёнка.
