И вот сегодня, стоя в сердце золотого вензеля старого ковра, он улыбается. Кажется, что он смотрит вглубь себя и собою же доволен. Только он, Янович, любимец Бога, способен и совершает непосильное для множества других людей. А новым доказательством теории собственного величия стал огромный чёрный джип знатного немецкого рода, который под проливным дождём стоит во дворе деревянного дома и, как преданный пёс, ожидает хозяина.
В родительской спальне на кровати сидит Лера с пуловером в руках. Этот шедевр из мохнатой шерсти связала мама, а дочь подарила его папе — на последний его Новый год. Старый шкаф открыт нараспашку и благоухает цветами от рассованного по углам и полкам земляничного мыла и мешочков с лавандой. Душистые мешочки — единственный сувенир, который Лера привезла минувшим летом из Крыма. Цветы лаванды, одетые в льняные рубашечки, хранят воспоминания о десяти днях счастья, когда Валера был только её, только с ней. На пляже они ни разу даже ни с кем не поболтали, только смотрели друг на друга или держались за руки.
На полках шкафа царит порядок, установленный покойной хозяйкой. Лера ничего в доме не изменила, всё как при маме: вышитое огромными тюльпанами немецкое покрывало, купленное в комиссионке, золотистые шторы, которые чуть потускнели, около окна швейная машинка с электрическим ножным приводом, на которой Катерина Аркадьевна творила чудеса для любимой дони.
Лера, опустив голову, водит ладонями по шерсти, как будто пытается разгладить свитер до совершенства. Она не плачет, но глаза полны слёз, и уголки губ беспомощно опустились. Мысли о своей никчёмности опять окружили её облаком сомнений и атакуют взъерошенную светлую голову.
Зачем? Ну зачем бросилась ему на шею? С порога. Где гордость? Ведь для него она вещь, просто вещь, как телевизор! Захочет — включит и смотрит. Но телевизор помнит: хозяин заскучает, и тогда его властная рука погасит экран, ударив по кнопке, имя которой Леркино сердце.
Нахлынувшие переживания вооружили Леру тирадой ядовитых слов, которую она, спускаясь с лестницы, обрушила на голову промокшего хозяина телевизора. В первое мгновение атаки обстрелянный Валерий Леонидович распахнул глаза во всю ширь и попятился назад, но, споткнувшись об опрокинутую чашку, он тут же обрёл душевное равновесие и улыбнулся. Особенно смешными ему казались придирки по теме «новая секретарша». Улыбаясь глазами, он ощутил себя гранитной скалой под грозовым небом, от которой с одинаковой силой отскакивают и молнии гнева, и камни упрёков.
С едва заметным превосходством на лице он следил, как глаза родной ему женщины наливаются отчаянием, как слабеет её голос в обвинениях. Ещё немного, и она опустится на последнюю ступеньку и зарыдает, тогда он подойдёт ближе, совсем близко, и она обнимет его колени. Он помедлит, наслаждаясь победой, и, поддавшись жалости, снизойдёт… и совершит то, ради чего мчался сюда, превышая скорость.
Но сценарий провалился, едва героиня ступила на последнюю ступеньку.
— Подонок! — крикнула она, запустив комом колючей шерсти в неблагодарного зрителя, прямо в лицо. И шея, и щёки его вспыхнули, а в деревянном доме стало уже двое больных лихорадкой злословия.
— Умом тронулась, доня? Забыла, кто перед тобой? — рявкнул хозяин телевизора, пиная колючий ком серой шерсти, упавший к его ногам. — Может, Кисель тебе мерещится? Я в последнее время всё чаще вас, голубков, вместе наблюдаю.
Теряясь в байковой глубине розовой пижамы, Лера сделала шаг назад. Таким жестоким Валерочку она не видела никогда. Если бы только мама знала. «Он ненавидит меня. Секретарша точно не вылазит из его постели. Ей-то он сказал, куда едет…» — думала Лера, и от этих мыслей ей хотелось провалиться сквозь землю.
А гость, сжимая кулаки, расплёскивает брань:
— Вот и благодарность! Алик в Чехию? Пожалуйста! Аллочке лизинг пробить? Пожалуйста! Лерочка, шубку желаешь? На! Шампанского захотели, Валерия Николаевна, да не простого, хранцузского захотели — так нате, жрите! — Разгневанный хозяин стукнул кулаком по дереву старых перил, отчего лестница вздрогнула, а перила пошатнулись. А Лере показалось, что она проваливается в чёрную дыру, зияющую под ногами. — Да я твой благодетель! Что бы ты жрала без меня? Картошку с дачи? Ты её ни посадить, ни вырастить не можешь ручонками своими кручёнками, не из того места произрастающими. И что ты за баба такая? Мамой изнеженная, папой избалованная. Голос на меня повышать вздумала? Не позвонил, не приехал, ах-ах! Значит, не м о г. А тебе объяснять не должен. Ты мне — н и к т о! Приручить хотела? Женить? Не выгорело! Сочувствую… Не так уж вы с мамочкой искусны…
Чтобы не свалиться, Лера присела на ступеньки. Она обхватила голову и голосом осуждённого на смертную казнь проговорила:
