Мгновение — и хозяин уже оседлал зверя и хвалится без остановки через открытую дверь.
— Проклятые немцы — не оставили места для творчества! Безопасность и комфорт, видишь ли, им превыше всего! Зажрались, капиталисты проклятые. То ли дело родные «Жигули» и «Москвичи»! Машины — говно, но водителей-механиков воспитали первоклассных, как твой родитель. Да, были времена!
Доля секунды — и джип, присев на шипастых протекторах, дёрнулся вперёд, как буйный слон. По-рождественски, как колокольчики, звякнули банки на потолке. И только Янович будто оледенел и онемел. Вата набилась в уши, повисла на шее, окутала ноги.
Пока он рвёт на себе душное облако, Лера, придавленная джипом к стене гаража, хрипит и молотит сжатыми добела кулаками по чёрному лаку капота.
Он не слышит собственного крика, не чует ног, плечи обмякли и будто превратились в кисель. Где выход? Прежнюю силу сохранил только позвоночник и выручает хозяина, вывалившегося из кабины на пол. То хрустит, то зудит галоген в лампах. В его искусственном свете, как сапёр, ползёт Янович к опасной цели. Бетон царапает рёбра даже через шерсть.
Как приподнял джип, он не знает. Или не помнит. Несколько сантиметров свободы, и Лера заваливается на бок, головой в капюшоне касаясь крашеного бетона. Лицо белее белого, а глаза скрывает тень капюшона, как будто и не было их.
Лера улыбнулась и решила уже махнуть рукой счастливому водителю, но глаза её выкатились, а кишки словно полезли наружу. Нижнюю часть тела напрочь отняло, будто не было вовсе, будто и не ходила она по земле. «Господи!»— кричала несчастная, но слышала собственный голос только в голове. «Господи!» — она хрипела и колотила по чёрному железу. «Боже мой…» — она наконец выдохнула и вдруг ощутила каждой клеточкой невесомую свободу.
Вот бы подпрыгнуть, и взлететь к потолку, и врезать ногой по этим звенящим гвоздями баночкам, и улететь куда-нибудь, где во тьме светятся сосны. Быстрее из этого жуткого места. Нет больше боли, нет холода. Она всегда хотела стать птицей.
— Доня! — слышит над самым ухом.
Лера вздрогнула. На потолке распласталось живое облако, свет от которого растекался по стенам и углам.
— Мама, — воскликнула «доня» и устремилась наверх. — Ой! Ты знаешь, я знала, что ты жива. Не помню, кто сказал, что ты умерла. Не помню кто. Мамочка!
Мать обняла родное дитя. Есть ли во Вселенной большая радость?
— А я хотела тебя искать. Только что хотела. Где ты была? Мамочка.
— Донечка моя, девочка, я молюсь о тебе, — ответила мать.
Когда под ногами стелется небо, наступает абсолютное счастье. Не хочется даже думать, что счастье не бесконечно.
Но опять станет холодно и больно. Нет!..
— Тебе пора, — снова раздаётся над самым ухом.
— Нет! Меня выпустили, — взмолилась Лера. — Я с тобой!
— Не-ет. Я голодна. Принеси мне хлеба, — заупрямилась мама, отталкивая дочь.
Лера нахмурила лоб, вспоминая, где лежит хлеб, и, когда устремилась вниз, мама сорвала с неё облачный покров. В углах гаража опять сгустился мрак.
Галогеновый свет нервно мерцает. Человек в папином свитере подпрыгивает и колотит ногами передние колёса чёрной машины. Какой чудак. Слышимость как в аквариуме у рыбок, а он-то орёт, как бешенный:
— Лера! Ле-е-е-ер-ра-а! — он падает на колени и, подхватывая с пола человеческое тело, укутанное в чёрный плащ, трясёт его и плачет. Тело не шевелится, но почему-то давит на Леру, заставляя её одеться в прежнюю тяжесть.
«Ничего не выйдет, я свободна». Лера грозит обездвиженной фигуре. Но та упряма. Натянула невидимые нити и тянет Леру: одна нить, самая толстая, вросла в голову и свербит в мозгах, другая, шёлковая, пробила сердце, а третья расползлась паутинкой и впилась в кончики пальцев, вгрызлась под ногти. А мужчина голосит во всю мощь. Лера узнаёт его как будто, вспоминает, заглядывая в его глаза, и голос его становится чётче.
— Господи! Прости, прости, — слышит Лера и чувствует, как оживают её ниточки в чужом теле: самая толстая в голове, шёлковая в сердце и те, что впились в пальцы. — Верни её, Господи, я стану другим. Слышишь?! Стану другим! — не унимается голос, и Лера ненавидит его грубую настойчивость. Скрежещущий тембр нарушает её покой. Нет, она не смолчит! На этот раз не смолчит.
Пальцы сжимаются в кулаки, сердце наливается гневом и вот-вот ударит в набат, мгновение — и глубокий вздох раскрывает лёгкие.
— Ах, — выдохнула Лера и разлепила веки. Она хочет крикнуть: «Не ори!» — и стукнуть кулаком, но отяжелевшее тело не слушается.
— Господи! Лера! Ты здесь. Ты рядом. Господи, спасибо, она мне нужнее. Я другой, Господи, я — другой. Ты увидишь, — с придыханием повторяет мужчина в папином свитере. Он рыдает и мнёт в объятиях тряпичную Леру. Один за другим поцелуи опаляют её кожу и закрывают губы, воруя дыхание.
А на бетонном полу, около плаща, похожего на тень колдуна, борется за жизнь разбитый мобильник, подмигивая баночкам на потолке треснувшим сенсорным экраном.
