«Тайная возлюбленная сильного мужчины, у которого злая, глупая и больная жена. Как нелепо. Развлекалка для чужого мужа. А дальше что? Одинокая старость пенсионерки-любовницы, плохой матери, руководителя самого маленького институтского звена, и то благодаря авторитету отца». Тошнота сдавила горло. Веки отекают, нос распух. «Скоро зубы начнут выпадать от старости…»
Когда идёт дождь и разбухает сосновый брус, дверь в спальню открывается с трудом, но победившему собственную гордость ничего не стоит рвануть на себя дверь так, чтобы разболтались петли и дрогнули стены.
— Я лучше убью тебя. Задушу, но не отступлюсь.
Шею и плечо ожидающей одинокую старость сдавливают руки изгнанного мучителя. Вольная рабыня не может повернуть голову хотя бы на бок и теряет только что обретённую свободу. Змеёй бы проползти…
— Отпусти, — стонет то ли размокшая подушка, то ли размякшая хозяйка.
Впервые руки мучителя не ощущают ответной теплоты. Рабыня выскальзывает, стряхнув змеиную кожу на ладони хозяина. Свобода малиновым светом слепит ей глаза, разгораясь в окне родительской спальни.
Высвободившись, Валерия опускается на массивный подоконник, гордость Катерины Аркадьевны, на котором помещалась когда-то целая выставка цветочных горшков и глиняный кувшин с отстоянной водой. После маминого ухода подоконник пустует, летом на его матовой глади иногда отдыхают мухи и пробегают паучки.
— Не прикасайся… оставь. — Она вытягивает обе руки перед собой, отгораживаясь от мокрого гостя. — Я… отпустила тебя. Ты… во всём прав. Во всём. И эту… связь надо было прекратить давно.
— Связь? Как пошло! Для тебя это просто «связь». — Вошедший открывает второй раунд баталии. Его простуженный голос сотрясает воздух, отчего Лера теряет боевой настрой. — Наши отношения — грязная интрижка? Хороша. И каково тебе было в эту грязь падать? Сладко?
— Я не падала! — кричит Лера. — Я… любила! И ещё: я — воровка. Украду тебя ненадолго, а потом живу… Бесконечно вспоминаю и смакую. Дома ли, на работе ли. У меня давно никаких интересов и желаний не осталось человеческих, только ты…
И вот уже Валерий голосом, в котором сталь превращается в золото, зовёт:
— Девочка моя, иди сюда.
Лера не отвечает. Только тряпичной куклой падает ему на грудь.
Излишне чёрное небо пронзают одна за другой ломаные копья грозы. Где-то на самом донце немыслимой черноты скалится громовержец и пьёт сурицу. От его глотков сотрясается небосвод. Грозный бог горланит громовые песни, роняя в небо пустую чашу.
Каждая клеточка в теле Яновича уже разнежилась и согрелась, зрачки расширились, а дыханье участилось. Он смотрит то в окно, за которым его ждёт обливаемый потоками небесной воды джип, то на политую слезами кровать, которая манит его исполнить то единственное, ради чего он прорывался через колючие границы и муторные таможни, превосходя свои силы и превозмогая реальность.
Новый друг выигрывает поединок с прошлым.
— Дождь стихает, — врёт он. — Пойдём, милая, поставим моего «зверя» в папин гараж, — уже шепчет Янович на ухо любимой женщине. А когда она открывает глаза и улыбается своей удивительной тёплой улыбкой, восклицает: — Сейчас же отпразднуем! К чёрту сон! У меня куча поляцкой еды в багажнике. И кофе, и джин… всё, что ты любишь!
— Пойдём, — отвечает Лера, не переставая улыбаться. Кажется, её улыбка обнимает любимого с головы до пят.
В гараже, где немало часов провёл Янович с ныне покойным Дятловским, где они обтесали множество досок, ковырялись в профессорской «Ладе» и обсуждали вселенские проблемы, громоздкий джип встаёт как родной, но места занимает почти все сто процентов.
Замотанная в чёрный дождевик Лера сутулится, дрожит, но улыбается, рассматривая новый автомобиль возлюбленного. Джип был для неё экспонатом музея, дорогим, но скучным, около которого посетители останавливаются ради приличия, чтобы не оскорбить распинающегося экскурсовода. А улыбается она потому только, что экскурсовод, демонстрируя свой джип, сияет, как солнце в зените африканского неба.
— Ну, послушай, посмотри, Лерка, у него настоящая full-time и, что не менее важно, пониженная передача, да! И блокировка межосевого дифференциала! — расхваливает новое приобретение Янович. — Ты врубаешься хоть, что это значит? — Лера смеётся и мотает головой. — Нет? Не в отца пошла. Это значит, мой зверюга действительно сконструирован для работы в режиме постоянного полного привода. Врубилась теперь? У него отличные внедорожные качества. Уж поверь!
— Ой, да я верю! Верю. Может, пойдём уже? Холодно, — скулит Лера.
— Погоди, я тебе фары покажу. Пойдём, не бойся.
