За разговором Снежана подкатила к дому и опять включила мобильник, на этот раз вызывая Анастасию Сергеевну, чтобы поторопить её. Так хочется взять за руку родного человека, и побыстрее. Вот Снежана поравнялась с молодой мамой в куртке цвета луковой шелухи, которая тут же спрятала голову в капюшоне — остался торчать только нос, уплотнённый слоем тональника. Рука молодой мамы так же подёргивала коляску‑мыльницу, а вторая прятала баночку пива за спиной.
Снежане хотелось утереть её любопытный нос, и только с языка сорвалось: «Родная…» — как из окна первого этажа высунулась фигура соседки, знатной пенсионерки, бывшего депутата и заведующей университетской кафедрой. Пожилая женщина в открытом окне закричала, размахивая руками: «Беда, Снежана, беда!!! — Рыжий парик её съехал на одно ухо. — Звони отцу, срочно!.. А я — в неотложку».
Молодая мама не двинулась с места, будто вросла каблуками в тротуар, даже коляску перестала дёргать. Снежана схватила её за плечо и выпалила:
— Посмотри, родная, соседке плохо. Ты ведь новенькая, со второго подъезда? Квартирку незаконно сняли? Не по договору? Коляску мою покарауль, а я — к соседке, ей помощь нужна, слышала? Соседи помогать друг другу должны. Я, например, второй месяц ментам про тебя молчу… и налоговой. Вот ведь как!
Не дожидаясь ответа, Снежана умчалась в подъезд, а новая знакомая тут же покинула пост, выругалась матом и укатила прочь со двора. Банка из-под пива тоже укатилась, гремя своей пустотой.
А Миша захлопал длинными девчоночьими ресницами и замычал вслед сестре: «мыа-а-ама». Но она не слышала, взлетая по лестнице.
В полёте Снежана столкнулась со знатной пенсионеркой, уже нахлобучившей синтетический парик обратно на свой затылок. Соседка поджидала её на лестнице с трубкой домашнего телефона в руке.
— Детонька, в дом не входи, не входи! Послушай, там чего счас повторится! Ужас неслыханнай! — с тревогой прошептала соседка, вцепившись в рукав Снежаны.
А из-за родной двери послышалось дикое ржание, потом топот и едкий смех. Пенсионерка и девушка обнялись и замерли. Когда звуки ада стихли, сквозь стены прорезался голос самой хозяйки, мощность которого нарастала с каждым гласным звуком.
— Вода! Вода! Аа-а! Кругом вода! Помогите! Она выльется, и я сдохну! Ужас! По‑мо-ги-те!
Стряхнув объятия соседки, Снежана бросилась к «тонущей» матери. Но не успела. Утопленница сама вывалилась на лестничную клетку и закружилась волчком на носках своих ботильонов. Волосы её взмыли в воздух и летят по адскому кругу. Снежана и соседка отпрянули от распахнутой двери Яновичей, и обе побледнели. Сверху выглядывало несколько любопытных, не решающихся ступить на лестничный пролёт. Время остановилось.
Снежана шагнула через порог. Дома было сухо, краны закрыты, но разбросано всё, что только может быть разбросанным. В зале, как хрустальный гроб, покачивалась люстра из сотни блестящих лепестков стекла, и запах стоял горький, скребущий горло.
Снежану поразила ужасная догадка — мать искала бутылку джина, единственную в доме, которую хранил отец в детской комнате, за комодом. В тайну была посвящена только старшая дочь, с лёгкой руки которой два дня назад мусорный бак во дворе проглотил литровую стекляшку и не поморщился. Источник маминого счастья пересох. От горя она бьётся головой о щит с электросчётчиками на площадке второго этажа и вопит всей глоткой:
— Помогите! Вода! Из ушей хлыщет, из ладоней! Помогите…
Снежана чувствует, как тошнота и ненависть подступают к горлу.
— Ах ты, мразь! С понедельника пьёшь! Мало тебе, мало? Алкоголичка! Будь ты проклята! — На глазах у осмелевших соседей дочь бросилась на обезумевшую мать, но девичья ладонь соскользнула с рыхлой, как пороховой гриб, щеки. Снежане показалось, что её руки коснулись жабьей кожи. Девушка в маленьком сером пальто пошатнулась. Перед её глазами стали расплываться входные двери, лица соседей, стойка электрощитов.
Чьи-то руки вдруг подхватили её и понесли. Впереди бежали две соседки. Знакомый, родной голос прозвучал прямо у неё над головой: «Приглядите за ней, пока не вернётся отец». Это говорил человек, державший её на руках. Снежана приоткрыла глаза, и увидела знакомые пышные усы. Но веки больше не слушались её, они будто налились свинцом, и глаза снова закрылись.
Проснулась Снежана на застланном белой простынёй диване, в квартире знатной пенсионерки, бывшего депутата Валентины Фёдоровны. Девушка улыбнулась и вдохнула аромат свежеиспечённого хлеба и свежесваренного кофе, который тянулся из кухни. Но через мгновенье бедняжка вскочила с криком:
— Миша! Миша! — и опять заплакала. На щеках около глаз проступили розовые пятна.
— Не плачь, милая, поспи ещё, — принялась успокаивать её Валентина Фёдоровна, выбегая из кухни.
— Миша у меня, спит, — подала голос из-за плеча хозяйки вторая соседка по лестничной клетке. — Люда моя присмотрит… А ты приляг. Глаза какие чёрные… жуть.
— А папа? — простонала Снежана, падая обратно на подушку.
