— Ты же правду любишь говорить — так правду и слушай. Никто не виноват, ты сама виновата, что Людка твоя до сих пор в девках ходит. Она и хорошая, и образованная, глазки красивые, а толку что? Жених как на мать её глянет — глаза яростные, язык злой, ни доброты, ни мягкости, — сразу охота к невесте пропадает! Ведь яблоко что яблоня, как известно. Ты бы, чем соседей осуждать да завидовать, лучше бы в храм сходила, помолилась о благополучном замужестве дочери, глядишь — и ты смягчишься, и её судьба устроится. Так всегда бывает!
У Николаевны бигуди дыбом встали:
— Ага! Вот как ты, подруженька, запела! А что? Я, значит, грешница, а ты — святая! Раз в неделю в храм слётаешь — и на тебе, крылья растут, нормальных людей поучать можно! И что я там, в храме, не видала? Полька вот пьяница горькая, а ей без всяких молитв Всевышний прекрасного мужа дал! А тебе Бог почему не помог, когда внучку и правнучку твою убивали, ножами резали? А? Молчишь? Ты ведь и тогда в церковь бегала, свечки жгла?
По лицу Валентины Фёдоровны пробежала тень, а Снежане захотелось запустить чем-нибудь в эту жёлто-махровую гору, пыхтящую злом, но расслабленные руки и заполненная звоном голова не восприняли боевой сердечный импульс.
— Милая моя, — ответила знатная пенсионерка сдавленным голосом, — прости меня. Зря я тебе про храм. Думала я, Николаевна моя своего мужа покойного поминать ходила, литургию отстояла, панихиду отстояла, отчего и за здравие дочери не постоять? Ошиблась, неловко как-то, так рассердила тебя! Наверное, давление у тебя подскочило, красная вон вся… Ты домой ступай, полежи. А меня, старуху глупую, прости уж, виновата, в такой грех тебя ввела.
Николаевна приподнялась. Выпуклый живот её сдулся, даже пояс от халата повис, а подбородок задрожал, как у встревоженной кошки.
— Нет! Нет, нет… Валентина Фёдна, нет. А что? Я всё сделаю, мигом, сейчас же на кухне приберу, в коридоре… Ты ведь меня на помощь позвала, Валентина Фёдна. Я помогу, мы ведь не первый год знакомы, пуд соли, поди, съели. Ты знала, к кому обратиться! — пролепетала она.
Вдохновлённая помощница умчалась на осквернённую кухню Яновичей, а махровый поясок её приземлился на паркет гостиной Валентины Фёдоровны, бесшумно, как гусиное пёрышко.
Радуницу ещё не отыграли. Созреет утро, и кладбища опять заполнятся посетителями.
Cо свистом пули мчатся автомобили по кольцевой. И джип Яновича не отстаёт, даже преуспевает.
Смрадным пятном мазута расплылось в груди Яновича отвращение. Голос посредника был противнее плесени и гнили. Джип опять прибавил скорость, вздрогнув под рукой хозяина, и замигал легковым простушкам — уступите дорогу настоящему асу.
Янович потянулся к дорожной сумке, брошенной им на переднее сиденье, и одной рукой вытряхнул из её чёрной глубины пару носков и тайный мобильник с единственным абонентом в списке контактов. «Кум» оказался недоступным — ещё один тревожный знак. Янович вдохнул до боли в лёгких. Что сулит ему встреча с посредником?
Неопределённость поджидала его на стоянке у одного из городских парков, где с утра до вечера кружатся карусели и объедаются сладкой ватой дети, а по вечерам на танцплощадке шаркающие пенсионеры вальсируют с дамами, такими же шаркающими, но напомаженными и надушенными.
Никто из сотрудников «Икара», даже наипроницательнейшая Елена Юрьевна, главный бухгалтер и любимица директора, не догадывался, какие финансовые и производственные проблемы её предприятия решаются на скамейках этого городского парка. Какие сюда стекаются люди и как они, прохаживаясь по аллеям, на пальцах раскидывают человеческие судьбы. Директор «Икара» бывает здесь постоянно, тоже прохаживается или сидит на скамейке, но больше молчит и кивает, чем говорит или раскидывает пальцы. Его всегда сопровождает кум, Родионыч. Без него никто из вершителей судеб на Яновича даже бы и не взглянул.
Для связи с Родионычем у директора был тайный мобильник, оформленный на неизвестную персону. Но сегодня утром тайный мобильник молчал. Кум подал сигнал тревоги по обычному, доступному общественности телефону ехидным голосом своей тридцатилетней племянницы, которую он в ушедшем году пытался выдать замуж не только за Яновича, но и за пару-тройку положительных бизнесменов местного масштаба.
Племянница прогундосила в трубку несколько слов из ключевой фразы, намеренно проглатывая буквы и слоги, и ни повторила ни звука, наслаждаясь просящим голосом Яновича. Нечего такими шикарными невестами разбрасываться. Её абонент побагровел и нажал сброс. И так понятно — надо двигаться к городскому парку. Надо примчаться раньше кума. Он ждать не любит: каждая потерянная минута воздастся Валерию Леонидовичу пятью минутами изливаемого на его поникшую голову гнева.
