О вездесущей тени директора пшеничная нива офисных работников даже не шуршала, ни в перерывах, ни на перекурах, а так, отдельные колоски, ненароком прижавшись друг к другу, тихонько-тихонько попискивали на ушко.
А в ушах Яновича сейчас звенит голос племянницы Родионыча: «Любимый, через пятнадцать минут на нашем месте… через пятнадцать минут… через пятнадцать». Звенит так мощно, что он не слышит сигналы остальных мобильников, которые вопят, как младенцы в отделении для новорождённых, каждую минуту. От догадок его лоб покрывается потом, а извилины напрягаются до предела.
«Любовь моя, дай мне полчаса, и я твой… навсегда», — отвечает Янович женскому голосу и ёжится от неприязни.
Полчаса растягиваются минут на шестьдесят — столичные пробки. В условленном месте, на открытой автостоянке, облокотившись на серый «фордик», скучает Марина, племянница супруги Родионыча, худенькая девушка, облачённая в обтягивающий костюм, на вид гимнастическое трико, и косуху цвета бордо. Она курит тонкую сигарету, стряхивая пепел длинным, как спица, ногтем.
В глазах Марины, подведённых на азиатский манер, светится уверенность в собственной крутизне. Она из тех избранных, которые вступают в разговор со смертными только при острой необходимости, и слова произносят тихо, не разжимая зубов, не удостаивая взглядом вынужденного собеседника. Вот и сейчас, дождавшись Яновича, Марина раз только бросает взгляд на Яновича и, выпустив клуб неароматного дыма, щёлкает своим коготком.
— Поехали, — бросает она, растирая туфлей окурок и запрыгивая в серый «фордик», который Янович обзывает про себя «серым козликом». Он с тоской оглядывает свой новый джип и плюхается на переднее сидение «фордика». Тогда девушка газует.
На кольцевой Янович переводит дух и, напустив небрежности в голос, спрашивает:
— Ну что, любимая, где пройдёт наше страстное свидание?
В ответ Марина даже бровью не ведёт. Помедлив, Янович продолжает:
— Мариш, почему не приветлива, не весела? Я тебя лет сто не видел, соскучился, может. Расскажи, как живёшь.
— Лучше всех, — заявляет Мариша, задрав подбородок. До конца пути она не произносит больше ни слова.
От избитой фразы Яновича коробит. Он смиренно закрывает глаза и представляет себе Родионыча в военной форме, с медалями на груди, с подстриженными усами и горящим взглядом, точь-в-точь как на портрете, который он подарил на память Снежане.
«Тридцать два?» — удивился Валерий, беседуя за жизнь с кумом. Дело было осенним вечером минувшего года. По традиции, которая сложилась ещё до появления на свет Снежаны, в самые тёплые дни осени Родионыч уезжал на охоту в заповедный лес дорогого отечества и брал с собой Валеру. На эту охоту допускались только те люди, с которыми Родионыч прохаживался по городскому парку, и те, которые по парку хоть и не гуляют, но руки их, простираясь и по парку, и по заповедному лесу, и по земле отечества, пересекали при необходимости даже государственную границу.
Охотники разместились в сказочном тереме в три этажа, обнесённом забором, и коротали вечер перед утренней охотой, заливаясь водкой и коньяком по самое горло. Во дворе разрывались от лая дозорные собаки, если какой-нибудь из накативших спирта охотников вываливался на террасу, чтобы покурить.
В такой тёплый традиционный вечер, под хорошую закуску и чистую водку, в личную жизнь Валерия и заплыла Марина, племянница супруги Родионыча, незамужняя девушка с прошлым на горбу, которая желала начать жизнь сначала в паре именно с Яновичем.
В том, что Марина — племянница его кума, Валерий сомневался. В охотничьем домике «племянница» была своей в доску, как будто провела здесь немало лет. Охранников называла по имени, собачилась с барменом и рылась в столе на ресепшене, когда искала ножницы или лак для своих длинных, как кинжалы, ногтей. Глаза у Марины были злыми, хоть она и улыбалась, растягивая рот до ушей.
Соображений своих Янович не открывал, увиливая от разговора о достоинствах немилой ему девушки. Но в последнее время Марина появлялась рядом с Родионычем на каждой встрече, и тот, не жалея эпитетов, расписывая добродетели подставной племянницы, нависал над своим подопечным голодным коршуном.
К Рождеству того года план Родионыча провалился. Янович не дрогнул. А Марина по уши влюбилась в него, как школьница влюбляется в парня с новым айфоном. На юбилее своего благодетеля она закатила истерику на глазах величественных гостей, здесь, в банкетном зале лесного терема, когда предмет её вожделения улизнул из расставленных дядей ловушек для женихов. Она опрокинула в себя стакан водки и взвилась к потолку, подсвеченному иллюминацией… Хоть авторитет юбиляра, человека сильного, и не пошатнулся, но происшествие не позабыли даже год спустя. То и дело кто-нибудь из охотников отпускал колючую шутку в сторону своего товарища. Валера же вздохнул, как будто избавился от перспективы пожизненного заключения. Отношения с кумом вернулись в прежнее русло, а Марина больше ни разу не появилась ни в охотничьем тереме, ни за плечами Родионыча.
