— Зря ты так с бабами. Они ведь тоже люди, — сказал Родионыч, заминая инцидент с племянницей. — Маринка — девка хорошая. Тебе отдать хотел, от сердца практически отрывал. А ты…
— А я? Женат до сих пор.
— Глупости… Женат! На ком? Полинка из ума выжила, то запой, то лечебница, твою так. Детям мать нужна. Подумай. Маринка сгодится. Я тебе отвечаю — сгодится.
— Ну, тогда, батя, покажи пример, сам женись! Твоя Валентина Владимировна тоже из ума выжила.
— Ну, ты засранец! — И это было, как всегда, одним из самых вежливых именований, обращённых Родионычем к Валерию. Которым, однако, как всегда, не ограничивался. — Я ж о детях, а ты…
— Да? Тогда сам мачеху Снежане представь, — усмехнулся Валера. — Ей-то зачем твоя Маринка? Ей мать родная нужна… была, а сейчас и она не в тренде. Поздно.
— От своего счастья отказываешься, дурак ты, дурак. Мы с тобой крепче бы породнились, — с сожалением произнёс Родионыч, зыркнув на Валеру. — Одумаешься — поздно будет, умыкнут девку, уж больно хороша.
Валера пожал плечами. Поскорей бы нашёлся этот счастливец. Но, стопроцентный, по теории вероятности, прогноз Родионыча не сбылся и за год. Пошёл второй. Марина была по-прежнему одинокой и влюблённой в Яновича. Сегодня они впервые встретились после скандального юбилея.
Кто-то научил Марину (точно не супруга Родионыча) показать гордость вероятному кандидату на её руку, вот она и старается, спину напрягает и подбородок тянет вверх. Жесть.
Но настоящая жесть возникает в пункте назначения, в избушке на самом краю деревни одиноких стариков. Дачники в эту деревню пока не добрались, если не считать хозяина избушки, однокашника Родионыча по радиотехническому техникуму, откуда со второго курса по особому приглашению он шагнул в Московскую школу КГБ.
В первое мгновение Валере кажется, что от раскатов голоса его покровителя содрогнулся потолок, сад и ветхий забор вокруг сада.
— Нашёлся! Где шатался, идиот?.. Я и слушать тебя не буду, и спасать тебя не стану, — орёт Родионыч, вставляя через слово отборный мат. — Просто сообщаю — тебя завтра посадят. И правильно, и по делам. — Усы Родионыча ощетинились. — Я сам, лично тебе такому-растакому дополнительные статьи пришью, чтоб подольше на нарах отдыхал, чтобы если не мозгов, что вряд ли, так хоть бы совести прибавилось.
— Как посадят? Куда?
— Я лично тебя на кол посадил бы! — рявкает кум.
Родионыч набирает воздуху в щуплую, но всё же командирскую грудь и, презирая слабые манёвры противника, продолжает, выливая на Яновича очередной поток брани, за которой едва не теряется смысл фраз:
— Ах, вот как заблеял! Я честью своей рискую, за уши этого придурка из дерьма вытаскиваю, а он лыбится стоит.
Валера опускает глаза. Надо затянуть повинную, старик это любит, и его самого тоже любит, иначе не затащил бы сюда, на дачу однокашника, не стал бы, натягивая жилы на шее, орать.
— Родной ты мой, отец, Родионыч, прости, в ноги упаду, весь день умолять стану, прости, меня, дурака, прости. Ты мне как отец, люблю тебя. Да что отец, ты для меня больше, ты меня в люди вывел, не предал ни разу, терпел столько из-за меня, прости. Если не сменишь гнев на милость — мне хоть закапывайся. Что я без тебя?
Родионыч чуть не смахивает слезу.
— Ах ты, дурак… — почти без злобы кричит Родионыч, награждая Яновича при этом всё теми же нелестными эпитетами, и опускается в кресло около входной двери, напоминающее обветшалый трон в советских фильмах-сказках. С большим усилием Валера поднимает на него глаза, но спину не расправляет, так и стоит, сутулясь, посреди квадратной комнаты на затёртом ромбике паласа. С бревенчатых стен на него с укоризной смотрят Сталин в потускневшем стекле и Спаситель, обрамлённый серыми от пыли рушниками, а с кресла у входа — пытливые глаза бати, в которых читается приказ «Вольно».
Считав послабляющую команду, Янович пятится назад и присаживается за круглый стол у распахнутого окна, на которое налегает пылающая соцветиями садовая слива. Нежные, как щёчки младенцев, лепестки рассыпались по укрытой скатертью столешнице. Янович смахивает бело-розовые чешуйки со стола и затягивает второй куплет покаяния:
— Отец, ну смени гнев на милость, батя, дорогой… в память о матери. Ради крестницы твоей. Она, если узнает, что ты от меня отвернулся, всё, плакать будет, и так, говорит, у нас нормальных родственников нет, только вот Александр Родионович, только он один… родной.
Дорогой батя еле сдерживает улыбку, командирство исчезает с его лица, а жёсткие усы распушаются обратно.
— Ладно, не причитай. Дочери скажи: «Я хоть и м…к, доча, но Александр Родионович мужик настоящий, меня в беде не бросил». Во-от… А ты, всё-таки настоящий… — Родионыч вставляет ещё пару крепких слов. — Отбыл из страны, почему мне не сказал? — опять заводится старик.
— Батя, я говорил, помнишь, говорил — еду машину гнать, — фальцетом тянет Янович. Он знает: наступает время, когда говорить надо кратко, без тени лжи, и смотреть надо прямо в колючие, пронизывающие глаза покровителя.
