Одним поворотом ключа Лера открывает замок входной двери и проскальзывает в собственную квартиру. Встретила её темнота. Не верилось. Обманутый муж спит в родительской спальне. Дверь приоткрыта, из-за неё доносится прерывистый сап. Какое счастье! Мгновение — и Лера уже без одежды. В горячей воде, в ванне.
В спальне по ковру разбросаны носки учёного мужа, аж несколько пар. Лунный свет затекает в окно и серебрит стены. Сливаясь с лучом серебра, Лера упала на кровать и вытянулась по самому краю матраса, чтобы ни одна завитушка на рыжей голове супруга не коснулась её плеча.
Ни свет ни заря Слава просыпается и натягивает майку. И, не замечая Леру под боком, тут же начинает бубнить ритмичные проклятья для нового директора, Тараканина. Голос несчастного возбуждён, а глаза красные от злости. А вот Лера, слушая, воспаряет от счастья, хоть, конечно, и не подает виду — оказывается, новый директор, Тараканин, опять распекал Киселя на учёном совете, значит, её приключение выглядит маленьким и даже ничтожным на фоне нервных потрясений мужа. Лера кивает и принимается причитать: «Какой ужас, какой ужас…» Отделавшись ещё парой подобных фраз, она убегает на кухню выполнять самый главный супружеский долг.
Завтрак руки стряпают сами, а их беспечная хозяйка улыбается и витает в облаках. Когда голос мужа срывается в петушиный крик, она падает с облака и кивает.
— Этот выскочка, Тараканин, подлец! Подумать только, швырял по столу мой отчёт. Кем он был, вот скажи мне, кем он был до ухода твоего батьки? Я тебе скажу сам — дерьмом собачьим. Сидел у промышленников, жевал сопли…
— Слав, успокойся. Тараканин нормальный учёный, и как человек тоже… Папа его уважает. Может, недоразумение какое-то? — отзывается Лера, расставляя посуду.
— Недоразумение? Да он уже год измывается надо мной! Почти год! Теперь ещё и в директорское кресло прыгнул. Ублюдок.
— Мне кажется, ты преувеличиваешь, — отвечает Лера, в очередной раз прощаясь с облаком.
— Я? Преувеличиваю? — Слава разводит руками. — Ты опять ничего не поняла? Его тесть — декан государственного университета, жена — секретарша ректора, подвязки на подвязках. Этот чванливый жлоб выживает меня из института и не боится твоего батьки. Этому жлобу ничегошеньки не грозит: справа жена, слева тесть.
Лера поджимает губы. Как и отец, она не любит истории с запашком сплетен.
— Интриги плетутся, когда нет работы. Так считает папа, — говорит Лера и плюхает тарелку с жареной картошкой на обеденный стол.
— Твой отец просто-таки философ. — Боевой настрой мужа теряется в горе картофельных долек и тает на корочке отбивной. — Кстати, ты обещала поговорить с ним, — напоминает Слава, уже перехрустев всю картошку, — насчёт… моего доклада в Москве, и вообще о моей судьбе. Вот что меня ждёт в институте… в таких условиях? — Кисель расправился уже и с отбивной.
Эфир заполняет неутомимая радиоточка. Опять народное хозяйство на высоте и в положительной динамике. В приоткрытое окно врывается ветерок, пузыря гардины, сшитые Лериной мамой. Подлетая к молодой хозяйке дома, он стряхивает со своих прозрачных крыльев обрывки птичьих трелей и запахи весенних цветов, отчего у Леры начинает кружиться голова и быстрее биться сердце, и она начинает ощущать, как губы Яновича опять скользят по её шее.
Муж профессорской дочери же не ощущает ничего, кроме распирающей сытости. Его рука потянулась к чашке кофе, залитого сливками, и рот приоткрылся в готовности к сладкому наслаждению.
— Лерка, чаго ты не яси… Сядай, — говорит Кисель, расслабляясь с первым же глотком.
— Да… сейчас… — бормочет парящая в облаках Лера.
— Как твоя Алка? Полегчало?
Лера словно врастает босыми ногами в пол.
— Да… То есть не совсем полегчало, но лучше… Да… — мямлит она, скрывая дрожь в голосе. В конце марта её подруга и правда болела. Алле скрутило поясницу прямо на работе, когда она орала на новых сотрудниц бухгалтерии, своих подчинённых. Две недели Алла провела дома с телефоном у уха. Орала только в трубку, и то с невысокой амплитудой. Лера навещала больную каждый день и засиживалась до прихода Кости, то есть до ночи. С тех пор минула неделя, но, к счастью, от горя Кисель потерял счёт времени.
Лера, опустив глаза, садится за стол напротив мужа. Руки её сжимают чашку с только что сваренным кофе, не чувствуя жара раскалённого кипятком фарфора.
— Ты в последнее время с ней часто время проводишь. Дружба дружбой, но и о муже надо помнить. Помогать… в конце концов, разрубить этот узел. Это твой долг. Скажешь отцу — должность зама в любом институте академии подойдёт. Ну, в крайнем случае можно на госслужбу.
Родовое упрямство овладевает отпрыском Дятловских и велит держать удар. Лера бледнеет и поднимает пылающие глаза на супруга.
— Николай Николаевич уже переусердствовал, помогая тебе. Обеспечил идеальный старт. Научись свои проблемы решать сам! Я больше не позволю тревожить его сердце. Ясно тебе, Болеслав?
Кисель падает в нокаут. Вот она, благодарность! Он вытягивает шею, поднимает рыжий подбородок и стонет:
— Спасибо, нечего сказать, поддержала мужа в трудную минуту…
