— Его любимый. Спроси, может он голодный или что. — Казалось, Елене Юрьевне не было никакого дела до Леночкиного ожога. Ни одного доброго слова не сказала, только о Яновиче своём переживает.
Лена кивнула и подняла обожжённый палец над головой, почти в потолок. Главная женщина задрала голову вверх, заметила наконец проблему и бросила:
— Пастой зубной натри… И — не забудь опять — доложи шефу, что я рвусь к нему первая. Запомнила? Я первая, у меня самые важные вопросы.
Золотистые, абсолютно прямые, пышные волосы, волосок к волоску, подпрыгнули на плечах убегающей главной женщины «Икара». Секретарша показала ей вслед язык, сморщив тонкий нос, — так Леночка выражала самое страшное негодование. Праведный гнев улёгся, и, оттопырив больной палец, она поцокала на высоченных каблуках в кабинет к Яновичу через полный зал сотрудников, которые оборачивались и рассматривали в очередной раз модельную фигуру секретарши. Нижняя часть этой фигуры была обтянута тонкими, почти колготными, джинсами, а верхняя прикрыта одной воздушной блузкой белого шёлка.
Только Янович не рассматривал фигуру секретарши, даже глаз не оторвал от красной кожаной папки, перекладывал листики и кивал, когда Леночка заплыла в его кабинет.
— Паспорт моей жены… привези, — рявкнул Валерий в стиле Родионыча и швырнул ключи от дома на диван для посетителей, подпирающий стенку, противоположную стеллажам с документами. И тут же добавил: — Ты ещё здесь?
Напрасно Леночка простояла около стеллажей с папками, удерживая спиной кошачий изгиб, — не прокатило. Напрасно сбрызнула себя итальянской водой, которую ей подарил сам директор на Восьмое марта, — даже носом не повёл, даже взглядом не удостоил. Пришлось проглотить собачью команду и тянуться к служебной машине. По дороге она, правда, всплакнула, но, увидев обомлевшего Петю, обматерила его с головы до руля и успокоилась, даже ошпаренная кожица больше не горела на пальце.
За дверью директорского кабинета Янович восстанавливал справедливость. Мысли его летели быстрее света. Выпотрошенная красная папка проветривалась на диване, а её внутренности ковырял Янович. Итак, ни одной бумажки, подписанной Гацко, в папке ни оказалось. Ни одной. «Неужели он? — Взмокшую голову Яновича прошибла догадка: — Натаха, чёртова баба… Ох вы, две сестрички, провонявшие польским панством. С обеими вами покончено».
Листочки компромата Янович свернул лавашом и укутал несвежим свитером. К исходу дня отравленный злом свёрток превратился в горстку пепла на пустыре за городом. Янович даже не запомнил место казни злосчастного свёртка.
А пока красная от позора папка стоит снова на своём месте, на третьей полке у самого окна. В ней директор «Икара» замуровал стопку проштампованных листов бумаги с подписями Гацко. Большая часть — бессмысленные платёжки, проплывшие мимо бухгалтерии и мимо налоговой. Сгоряча Янович подшил в папку ещё и несколько липовых договоров, на которых был запечатлён президентский росчерк Саньки.
Теперь главное — компьютер. Янович сбросил с системного блока кожух и вырвал винчестер. Порядок. Не поддаваясь нервной дрожи, которая прорывалась то в челюсти, то в ладони, Валерий скакал по стеллажам, как Тарзан, и проверял папки одну за другой. Казалось, что он со скоростью сканера одним глазом считывал одну страницу, а другим — соседнюю.
Когда первый зам нарисовался на пороге кабинета, Янович, как воздушный гимнаст, раскачивался на стремянке и шлёпал ладонями по самой верхней пустой полке стеллажа, на которой документы не хранились, но стояли коробки и коробочки.
— Здоров, Александр, — обрадовался директор вошедшему и по-олимпийски спрыгнул с самой верхней ступеньки. — Я, брат, ствол найти не могу.
— Застрелиться решил? — не шевельнув бровью, спросил Ипатов, напуская на лицо вид интеллигента, измученного царской охранкой.
Янович, пожав плечами, ответил, не принимая шутку:
— Саш, прости. Знаю всё, что ты скажешь, поэтому не будем воду толочь. Я хочу поговорить с тобой о самом главном… — Валерий протянул заму руку.
Ипатов набычил шею и руку Яновичу в ответ не подал.
— Тогда я начну о самом главном, — сказал он, усиливая голос на слове «Я». — Я ухожу и намерен забрать свои тридцать процентов. Объяснений не требуй, не будем воду… толочь. Вопрос надо решить сегодня же.
Александр Ильич сплёл руки на груди и приподнял почти невидимые брови, подсчитывая, сколько секунд или даже минут продлится нокаут, в который он отправил друга. Но Янович, оглушённый и зарубцованный после утреннего экстрима, от удара Александра Ильича даже не дрогнул.
— Давай заявление, сегодня же тебя рассчитают, — усаживаясь за рабочий стол, произнёс он и зевнул.
У Александра Ильича чуть задрожала нижняя губа. Повисла пауза. Мёртвая тишина напомнила о вечном покое. Первым сдался Янович.
— Проценты бери как хочешь и… когда захочешь. Я ничего выкупать у тебя не намерен. Вот советом могу помочь: попытай сотрудников, наверняка кто-нибудь пожелает стать собственником, подняться, так сказать, над линией горизонта простых трудящихся.
