– Много бы мы стоили! – сказал он. – Зачем нам пятнать себя кровью, когда его можно выгнать, а на его место посадить Одонича… Сам охотно уйдёт, так же как уступил Тонконогому, лишь бы преимущество видел.
– Съезд! – сказал двоюродный брат Адашко. – Хо! Хо!
Без духовных лиц он не обойдётся, а, как они съедутся, устроят примирение. Что? На них с оружием напасть? А тогда нас проклянут и разгонят, так что, как те, что держались с Щедрым, все должны будем пойти в изгнание! Святополку, что сидит за светом, припёртый к морю, это кажется лёгким.
– Что же мы будем рассуждать? – пробормотал Яшко. – Святополк всё на себя возьмёт. Не удастся ему, мы целыми останемся…
– Он может пасть! – сказал воевода. – А без него и мы будем слабыми.
Изо всех углов раздавались противоречивые советы. Яшко, сидя на лавке, молчал, только когда его о Святополке начали спрашивать, он стал его прославлять.
– Он настоящий рыцарь и муж великой силы, – сказал он, – говорит мало, но бесстрашный, и знает, чего хочет, а что хочет, то сумеет. Нам с ним и за ним идти, или сдаться и погибнуть. Я видел его на дворе Конрада, где о нём практически живая душа не знала, и у Одонича, и в пути… Я смотрел, случайно оказавшись в лагере, на Тонконогого, который пошёл осаждать Устье, все они при нём, не исключая Генриха, слабые. Один Конрад, может, сранился бы с ним, но с тем они идут вместе.
Постепенно к этой мысли съезда, поначалу принятой неохотно, начали привыкать. Яксам перепадало самое лёгкое: склонить к миру и перемирию. С этим им было безопасней.
Только кровавое пятно, которое за тем съездом было видно, оттолкнуло многих.
– Крови не нужно, пойдёт Лешек в Сандомир, на родину, и с сестрой сядет в монастыре. Большего не может желать, – говорил один. – Если захотят его умертвить, будет большая резня, а кто в ней погибнет, один Бог знает.
Решили послать к Святополку, но между тем сеять замысел о съезде, дабы постепенно всходил. Воля Святополка имела больше веса, чем иные советы.
Поздно ночью они разошлись…
Назавтра уже в городе тот и этот знал, что Яшко вернулся с охоты в Силезии. Сам отец говорил о том, жалуясь, что его несправедливо обвинили в побеге, когда только, утомлённый бездеятельностью, он в лесах искал развлечения.
В этот же день к магистру Андрею дошло известие о брате, которой серьёзный муж обрадовался и поспешил на двор отца, забыв об обиде со стороны брата. Но Яшка уже не было, потому что срочно хотел навестить своих городских друзей и подружек, и на весь день исчез.
Магистра Андрей застал только отца.
Воевода не мог перед ксендзем исповедаться в экспедиции Яшка, знал, что к тайным заговорам он принадлежать не захочет, и что их порицает. Из разговора выяснилось, что по свету рассказывали о войне Плвача с Тонконогим, о Святополке и иных делах. Старый Воевода неприязненно сказал:
– Авторитет Лешека всему этому мог бы положить конец.
Пусть созывает съезд где-нибудь посередине тех земель, о которых кружатся споры и проливается кровь, князья должны послушаться – и так все дойдут до перемирия.
– Одни князья, – отозвался магистр Андрей, – ничего не смогут, но духовенству подобает то, что ему Бог назначил, то есть быть арбитром и принести оливковую ветвь. Без панов епископов мира не будет…
Воевода немного помолчал.
– Там духовных дел для разьяснения не будет, – сказал он коротко.
– Примирение – это дело духовных, – отвечал сын. – Если бы их не было, было бы некому написать и запечатать мир. А где сидит старший князь, там и самый старший наш пастырь Гнезненский должен быть. Светская сила без духовного утверждения не имеет значения.
Воевода не противоречил.
Так было в действительности, не только в Польше, но во всём мире, что без согласия и утверждения римской столицы ни один акт уважаемым не был. Императорские постановления ждали их, и только тогда прибретали силу, когда их признавал Рим. На самом деле, угрозы церковных проклятий из-за слишком частого их применения и привыкания к ним значительно теряли силу, однако же, кто боролся, как сам император, с анафемой, кто внешне ею пренебрегал, должен был бы в конце концов поддаться или пасть.
Магистру Андрею эта мысль, которую подал отец, казалась очень счастливой. Она согласовывалась с характером Лешека, была удобна духовенству, которое могло дать почувствовать своё влияние и не позволить ему ослабнуть.
Этого же вечера магистр Андрей рассказал об этом епископу Иво.
– Церковь, – отпарировал благочестивый пастырь, – никогда не может отталкивать никакого средства, ведущего к согласию, обеспечивающего мир. Съезд может быть обилен благими последствиями, я только боюсь, если его хотят неприятели Лешека, как бы он не скрывал в себе какого заговора и предательства.
