И осталось тайной, может, которая из них выбрала весёлого Герона, а которая грустного Ганса… рознились или были в согласии?..
Вскоре вернулась сияющая Дзиерла, поглядела на девушек, пошла снять белый волшебный платок с лица пряхи, которая не проснулась, только пробормотала что-то сквозь сон, – и прибежала к Халкам, гладя их по головам.
– Парни потеряли головы из-за вас! – начала она, садясь у огня. – Вы им вскружили головы. Герон говорит, что, как жив, не видел таких красавиц, что если вас одеть согласно их обычаю, вы могли бы стоять у трона императрицы. Императрица! Не знаю, что это за пани, – прибавила она, – должно быть, это их королева! Но вы, голубки мои, сами королевами быть достойны.
Любопытная старуха подошла, настойчиво расспрашивая:
– Правда, они красивые хлопцы. Но кто из них красивее, скажите?
Халки спрятали глаза, чтобы из них не вычитала… устыдились, не отвечали.
– Герон… – сказала старуха. – Герон – как королевич из сказки, который, сев на чудесного коня, мог бы море переплыть, мечом горы рассечь, летать с облаками, а Ганс – как бедное дитя, за которого страшно, как бы на землю не упал… Я к Гансу больше привязалась, потому что ухаживала за ним. Если бы не я, чтобы тогда было с ним? Ели бы его червяки!
Она говорила одна, бойко попивая из кубка и всё больше поглядывая на девушек, которые ещё стеснялись.
– Говори о них, говори что-нибудь о них, рассказывай! – сказала тихо старшая.
– Что же я вам расскажу о них, голубки мои? Пожалуй, что они полюбили вас… Шли в свой домик как пьяные, оглядываясь к вам и посылая поцелуи. У вас так горят личики, потому что поцелуи сюда прилетели!
Халки стали стирать пальцами их с лица, точно боялись, как бы в действительности привязавшись к ним, их не выдали.
Назавтра Дзиерла принесла приветствие, через несколько дней снова обещала привести немцев, усыпить старую пряху надзирательницу, но снова было очень страшно… а окончилось на том, что старуха настояла на своём и немцы пришли снова.
Герон, сев ближе на лавку, по требованию Дзиерлы запел вполголоса немецкую песню, которую она часто слышала у него:
Эта песня была благочестивой, но кто же знает, не изменил ли Герон её значение? Девушки внимательно, грустно слушали, и им хотелось плакать от того, что её не понимали.
Назавтра Дзиерла объяснила её им по-своему.
Халки пели по-своему подобную песенку, но у них она так не звучала, как у Герона, а Ганс ему тихо вторил.
Так проходили долгие осенние вечера в Белой Горе, а ксендз Жегота, видя, что Ганс уже может двигаться, припомнил, что пора бы избавить его от суровой тревоги. Им обоим хотелось в свет и жаль им было бросать красивых девушек.
Герон даже решился на дерзкую мысль, чтобы Халок увезти с собой. Но как же с ними проехать незамеченными по чужой стране и избежать погони?
У Ганса была иная мысль, хотел вернуться домой, собрать отряд рыцарей и кнехтов, напасть на Белую Гору и похитить девушек. Потом молниеносно добраться до саксонских границ. В молодых головах родились нелепые мечты, в которых дальше видно не было, чем то, чтобы иметь девушек в своей власти. Ганс клялся, что любящая его мать позволит ему взять в жёны хоть чужестранку, лишь бы он её любил. Герон даже не думал о браке.
Они размечтались и каждый вечер опьянялись всё больше, а Дзиерла, глядя на это, разогревалась и радовалась, как озябший путник, когда добрый огонь себе разжёг. И она не смотрела далеко – достаточно ей было того, что – любили друг друга.
Наслушавшись болтовни юношей, которую толком не понимала, она бежала смотреть на девушек, увидеть, как они проявляли интерес, спрашивали, как скучали по юношам.
О старом Мшщуе никто тут не думал, кроме поджупана, который просил Бога, чтобы скоро не возвращался, пока немцев не выпроводит из замка и не вычистит те места, на которых после них могло что-нибудь остаться, потому что был уверен, что Валигура почувствовал бы в воздухе, которым они дышали, присутствие немцев.
Осень была уже поздняя, одного вечера Дзиерла вновь привела Герона и Ганса в избу, усыпив старую пряху. С каждым днём всё ближе садясь на лавке к девушкам, Герон и Ганс окончили на том, что тут же разместились по обеим сторонам их, и хватали их за ручки, которые были свободными, вырывались от них, дрожали, а иногда недолго давали удержать себя.
Дзиерла стояла поблизости, служа негодным переводчиком, потому что говорила им что хотела, чтобы разжечь любовь девушек.
Герон повторял свою песенку:
– Ты – моя, я – твой!
Когда среди великой тишины, тишины ночной, что-то как ветер зашумело в замке…
