Телеш онемел. Паробок, стоящий ближе, послушный, схватил головню и побежал к ближайшему сараю, втыкая её в соломенную крышу.
Валигура глядел безумными глазами. Поджупан хотел идти потушить огонь, тот толкнул его и повалил на землю.
– Стражу у ворот, у калитки, на валы, чтобы живая душа от меня не ушла… огня на четыре угла.
Затем ксендз Жегота упал на колени перед ним со сложенными руками.
– Пане, смилуйся!
– Немцев мне дай! – сказал, подходя, старик.
– Я не знаю, где они! – промямлил с покорностью священник. – Я взял их из милосердия, не я выдавать их буду на погибель. Возьми мою жизнь…
Головня, которую воткнули в мокрую крышу, гасла; затем бегом прискакал паробок, крича:
– Коней выкрали из сарая и сбежали.
– В погоню! Коней! – заверещал, метаясь, старик.
И как стоял, сам бросился первым в конюшни. Подавленный Телеш побежал за ним, все живые отпирали ворота, хватали коней и летели из замка в поля.
Ночь была чёрная, страшная… пропасть тьмы. В её глубине исчезли, рассеявшиеся во все стороны всадники. В отворённом, пустом замке остались плачущие женщины, дети, слуги, только те, что послушно за паном в безумную погоню вслепую пуститься не могли. Две Халки, плача, уснули на полу.
Ксендз Жегота с Добрухом пошёл открыть часовню и опустился на колени перед алтарём на молитву. Он хотел, чтобы его оттуда как мученика потащили на смерть, которой ожидал.
Долгие ночные часы шли так, текли, казались более длинными. Пение петухов, только иногда отзывающееся, мерило эту бесконечную пряжу темноты и молчания…
Начало светать, когда стали возвращаться первые уставшие люди, ведя в руках коней. Валигуры не было.
День становился всё светлей, батраки по-прежнему возвращались, вернулся Телеш – все преследовали впустую.
Один Мшщуй не возвращался…
В часовне зазвонили на мессу. Звук этого колокола разбудил Халок. Они привыкли быть ему каждый день послушными, встали, дрожа, и, взявшись за руки, пошли к алтарю.
Ксендз Жегота совершал мессу с повседневным спокойствием. Добрух ему служил. После мессы оба встали на колени и читали молитвы Халки также уйти не хотели, потому что им казалось тут лучше и безопасней.
Солнце пробивалось из-за толстых туч, а старого Валигуры дождаться не могли ещё. Из людей ни один не встретил его в погоне. Телеш сел на коня с маленькой группкой, чтобы искать пана. Был уже полдень, когда неспокойная старая пряха пошла в часовню к детям. Плача, она вытянула их оттуда почти силой, чтобы накормить и приголубить. Веяло осенним морозным холодом.
Халки шли послушные, не говоря ни слова, не плакали уже даже, потому что слёз у них не осталось, глаза были красные, лица бледные, качались как колосья в бурю… Они миновала сарай, ворота которого были открыты, старая пряха поглядела в него и крикнула. Халки повторили её крик, глаза их обратились за старой.
В глубине сарая через открытые ворота видно было на его тёмном фоне что-то белое, свисающее как тряпьё с балки.
Была это старая Дзиерла, которая повесилась на поясе.
Девушки, закрыв глаза, побежали скрыться в дом, а старуха крикнула людям.
Они немедленно наполнили сарай, кто-то обрезал пояс, но тело было уже холодным, мёртвая голова висела на груди с вылезшими на верх глазами. Воткнутые вчера в волосы цветы ещё держались, на груди звонили верёвки жемчуга. Дзиерла умерла. Люди, бормоча, поспешно начали делиться её поясом, рзорванным на части… а труп остался в сарае.
Уже был вечер, когда Телеш показался в замковых воротах, ехал медленно на коне, за ним на носилках из четырёх веток люди несли тело или труп Валигуры. У старика голова была в крови и грудь ранена… не от веток и падения, но от острого меча. Он жил ещё, дышал – молчал.
Занесли его на постель и бабы пришли отмывать и осматривать раны. Халки с плачем прибежали к отцовской кровати. Он почувствовал, как они пришли, потому что открыл глаза, ничего не сказал, только его грудь начала живей двигаться. Дал с собой делать, что хотели.
Кто его ранил, Телеш не знал, нашёл его в лесу, лежащего на земле, окровавленного, бесчувственного. Конь вернулся в замок, раненный в шею.
Поджупан спрашивал его тщетно, Валигура не мог или не хотел ничего отвечать.
Железная сила этого человека должна была победить усталость, голод, раны, безумный гнев, всё, что по отдельности другого бы убило. Не много заботясь о жизни, давал с собой, однако, делать, что хотели, был послушен как ребёнок, но молчал как младенец.
Открытые глаза раз обратив на детей, пока сон его не сморил, он не переставал так глядеть на них.
Но были ли это те два свежих цветка, какими он оставил их в замке, когда епископ увозил его отсюда с собой? Пожалуй, только тень тех красивых, весёлых Халок, грустная, бледная, молчащая…
Ксендз Жегота в постоянной тревоге ожидал наказания.
