Валигура слушал, смотрел и недоумевал, потому что на всём дворе, вокруг ни о чём другого не говорили, только о святости и счастье тех, что могли посвятить себя Богу. Рыцарский характер прежнего княжеского окружения отступил и исчез, поглощённый религиозным пылом.
Что было ещё рыцарского, объяснялось только тем, что нужно было бороться с язычниками и обращать их. В Испании воевали с маврами, думали о возвращении потерянного Иерусалима и Палестины, во Франции истребляли альбигойцев, в Мазовии крестоносцы уже готовились идти на пруссов.
Светские дела были для всех вещью второстепеной, да и те без помощи и опеки духовенства никогда успешно из-за сопротивления ему разрешиться не могли.
– Вы – люди тут святые и святостью занятые, – сказал Мшщуй цистерцианцу, – а я среди вас чувствую себя чужим и едва не стыжусь моей холодности.
– Ваш Лешек также очень набожный и много делает для костёлов, благодаря своему духовному отцу, который привёл его на эту дорогу и удерживает; но не сравнится с нашим паном, что уже, равно как наша пани, полностью отказался от света.
– А кто о правлении у вас думает? – спросил Мшщуй.
– Это перепадает на молодых, – сказал цистерцианец. – Те тоже пойдут следом за родителями. Наша благословенная пани внесла нам это счастье в дом…
– Я слышал, что её тут нет, – отозвался Валигура.
– Не сидит она нигде вместе с мужем, – сказал цистерцианец, – потому что ей лучше в Тжебнице, в монастырских стенах…
Он договаривал эти слова, когда объявили князя Генриха, который как раз возвращался из часовни. Перед ним шли придворные и Перегрин из Вайсенбурга со скипетром ему предшествовал. В тёмной одежде, с крестом на груди, с грустным и задумчивым лицом, с длинной, тёмной, серебристой бородой, которая спадала ему на грудь, князь Генрих шёл тяжёлым шагом уставшего от возраста человека. Облик был панский, важный, некогда рыцарский, потому что следов того прошлого не стёрло настоящее, хоть сегодня грустное, набожное смирение и покой того, что отрёкся от всяких змных надежд, обливали его. Взгляд на людей из-под отяжелевших век падал дивно холодно, равнодушно, застывше. Только взор, брошенный на стоящего у двери бедного итальянского монаха, оживил мёртвые черты, князь подошёл к нему и наклонился, чтобы поцеловать руку монаха, который со смирением отступил.
Зрелище, какое представлял этой властелин, унижающийся перед бедным человеком в залатанном и потёртом облачении, был для всех трогательным.
Всё-таки была это победа духа над земной властью, был это триумф слабости и покорности.
Князь взирал на него с нежностью, но не имел времени ни вызвать переводчика, чтобы поговорить, ни приблизиться к нему, когда уже каморник вбежал в комнату, объявляя великую новость, неожиданную, что сама княгиня Ядвига прибыла из Тжебницы.
По великому и внезапному волнению, какое затем воцарилось в помещении, по беспокойной радости, какую показали князь и все собравшиеся, можно было догадаться, как сильно мыслями и сердцами всех владела набожная пани.
Исчез тот князь, перед которым все склонялись минуту назад, стал одним из тех, что ждали пани. Она тут была госпожой. Все живые теснились ей навстречу, на приветствие.
– Княгиня! – повторяли вокруг.
Благочестивая Ядвига очень редко посещала Вроцлав и мужа, никогда с ним иначе не видясь, как в свите своих подруг и двора, никогда с глазу на глаз.
Данный обет разлучил её с мужем… Нужны были дела большого значения, чтобы выбралась из любимого приюта в Тжебнице, в котором была чуть ли не служанкой Божьих служанок и однако их госпожой и их светом.
Уже от ворот города, как только народ, бедняки, священники узнали благочестивую княгиню, толпа вела её прямо в замок. Всё светское величие этого двора исчезало и умалялось в её присутствии.
Мшщуй стоял, с любопытством смотря и не зная уже, когда сможет получить аудиенцию. Если бы даже сам Лешек в это время там находился, исчез бы при княгине Ядвиге.
Она показалась в дверях.
– Она ли это? – спросил себя в духе Мшщуй. – Сестра двух королей, пани великого рода!
Его охватило великое удивление. Он увидел женщину, седые волосы которой покрывала чёрная накидка, в длинном волочащемся по земле тёмном платье, в таком же плаще, с крестом на груди, почти бедно одетую. Её величие, однако, пробивалось сквозь эту одежду, но хотела его скрыть.
Лицо выражало удивление и тревогу – был ли это облик живой женщины, или вставшей из могилы? Текущая под этой пергаментной кожей кровь – пожелтевшая, или почерневшая?
Увидев мужа, она не показала ни малейшего волнения, не дрогнул ни один мускул на лице этой статуи, затвердевшей силой собственной воли и скрывающей в себе избыток жизни и какую-то сверхчеловеческую мощь.
Её взгляд, ужасающий неземным покоем, позаимствованный из какого-то высшего источника, побежал не спеша по собравшимся. В минуту, когда её глаза задержались на Валигуре, этот чужой человек почувствовал дрожь, пробегающую по нему, какую-то силу, которая его обездвижила.
Он онемел под этим взором, пот выступил у него на лице.
