– Но я тут являюсь послом и не только себя бы запятнал, но и моему пану сделал бы неприятность, совершая насилие. Молодому бы это простили, старому был бы позор.
Сирота, закрыв глаза, начала плакать.
– Вам не жаль несчастную, – воскликнула она. – Я только в вас верю! Смилуйтесь, вырвите меня отсюда… Сестра Анна, что меня стережёт, в часовне. Вас сюда Господь Бог привёл. Я ночью вырвусь из замка, убегу… Предпочитаю в лес убежать и от голода умирать, чем идти в неволю. Вы должны спасти меня!! У меня нет никого!!
Шорох в другой комнате говорить ей не дал, она бросилась к двери и исчезла. Валигура как можно скорей вышел из каморки, прошёл по первой пустой комнате и быстрым шагом оставил замок. Жаль ему было безумную – но чем он мог помочь? Как спасти? Боялся и он той силы, какую имела княгиня из своей набожности… Бороться против неё – значит, бороться с Богом.
Он только одно имел средство избежать то, что ему тут угрожало опасными осложнениями: как можно скорее бежать.
Поэтому, не обращая внимания на Кумкодеша, когда вернулся на постоялый двор, он велел людям готовиться к дороге.
Он решил вечером попрощаться с князем и хотя бы ночью двинуться в Познань.
Клирик, который после богослужения пришёл перед полуднем из костёла, нашёл всё уже готовым к отъезду.
– Ваша милость хотите ускорить отъезд? – спросил он.
– Должен, – сказал Мшщуй, – уж меня не спрашивайте и не вникайте в это; скажу вам, что дольше тут сидеть не могу. Как только вернётся князь, попрощаюсь с ним и на коня.
Кумкодеш поглядел и, видя неизменное решение, не сопротивлялся, начал также готовить свои узелки.
Время до вечера плелось лениво; уже в сумерках на рынке показался охотничий кортеж князя, который возвращался из леса. Перегрин пришёл узнать о госте. Кони стояли, убранные для дороги.
– Хотите ехать?! – воскликнул он с удивлением.
– Из Кракова прибыл посланец, который вынуждает меня к спешному возвращению, – сказал Мшщуй. – Сделайте так, чтобы я мог попрощаться с князем. Я спешу.
Перегрин, не настаивая, удалился. Через час Мшщуй был уже в замке. Князь Генрих как раз отдыхал после охоты.
– Я сегодня снова чуть не утонул с конём, – сказал он входящему, – как когда-то на той тжебницкой трясине, где сегодня стоит костёл и монастырь. Охота напрасная, а я устал… Перегрин говорит, что вы хотите отсюда ехать прочь.
Что так спешите? – прибавил он. – Уж не из-за немцев ли, которых не любите?
– Из Кракова прибыл посланец, – сказал старик, – я должен.
– Когда должны, езжайте, – отпарировал Генрих, – и скажите набожному и святому мужу, что Генрих, сын его, как однажды сказал и поклялся, так сдержит, потому что душу погубить не хочет за все сокровища этого бренного мира.
Князь проговорил ещё несколько слов, а в конце вынудил Мшщуя принять от него цепочку на память.
– Немецкой работы, – добавил он, смеясь, – но тебе даёт её доброжелательная рука, в которой течёт кровь земляка.
Чтобы не обидеть князя, Мшщуй должен был принять подарок… Перегрин проводил его до постоялого двора, и как раз луна всходила за борами, когда весь отряд оказался за городскими воротами.
Мшщуй вздохнул свободней… В том городке ему было душно… и чуждо… хотел его как можно скорей оставить.
Уже отъехали на несколько стай в поле, а ехали они не спеша и оглядывались; когда за ними послышался цокот копыт, и подъехали всадники. Они ехали, не сворачивая с дороги, беспокойные, точно кого-то искали, за чем-то гнались.
Несколько из них приблизилось к Валигуре и объехало его, другие остались с тыла… Один из людей Мшщуя спросил, что они ночью выслеживают.
– Из замка сбежала женщина, предназначенная для монастыря, – отозвался кто-то из погони. – Никто не знает, как сумела вырваться. Возможно, голова была нездорова… и в приступе безумия сбежала… По всем дорогам выслали погоню.
Мшщуй хотел поскакать быстрее, такое опасение его охватило, но дорога была неровной, в ней были ямы, стояли лужи, которые приходилось объезжать. Кони спотыкались…
Дальше должны были ехать шагом, а погоня вскоре, обыскав заросли у дороги, повернула назад к городу.
Затем Валигура заметил какое-то привидение, стоящее на тракте, вытягивающее руки к нему. Он не имел времени броситься в сторону, оно приблизилось к коню и с криком упало перед ним на землю.
По голосу он узнал Бьянку. Челядь и он, остыв от страха, спешились помогать бессознательной, которая, прийдя в себя, схватила старика за ноги, умоляя, чтобы её не оставлял.
Не сказав ни слова, Мшщуй поднял её на коня своего, приказал дать себе пустого и пустился в дальнейшую дорогу.
Кумкодеш, который не понял ничего, был возмущён и испуган. Это деяние казалось ему святотатственным, не смел говорить и, отступив в тыл, думал, не следовало ли ему вернуться назад в Краков, чтобы не быть свидетелем такого ужаса и позора. Мшщуева челядь также смотрела друг на друга, не узнавая своего пана.
