Телеш кипел от гнева и страха, ксендз Жегота припал перед ним на колени.
– Человече, опомнись, – крикнул он, – я слуга Христа, а не чей-нибудь, у меня его приказ над всеми, Он приказал мне людей спасать, видеть в них братьев… я не мог оставить их на погибель. Делай что хочешь!! Вешай меня! Вешай!
Старый ксендз разволновался, ему было нечего терять, начинал громко кричать:
– Вешай!
Телеш схватил его за руку.
– Если бы я вас повесил, епископ бы меня проклял и я головы бы не спас, – сказал он, – нас обоих нужно спасать.
Прочь вместе с ними, прочь ещё этой ночью и сжечь к чёрту эту будку… чтобы после них следа не осталось.
– Что же, я их, раненых, как собак выгоню? – отпарировал ксендз.
– Для меня они хуже собак! – крикнул Телеш. – Пусть пропадают.
– Тогда и я с ними, – произнёс ксендз, – выгони, выброси и меня!
Поджупан догадался, что, наделав шум, испортит собственное дело. Схватился за голову и начал ругаться на чём свет стоит. Ксендз слушал, давая ему выпустить зло. Отвёл его на сторону.
– Слушай, Телеш, не губи меня, не губи себя и души не губи. Христос велел любить ближнего, а Он старше и сильней Мшщуя! Дай ты им поправиться, они недолго пробудут, никто о них не знает… выскользнут и следа не будет.
– Как, никто не знает! Как, следа не будет! – закричал Телеш. – А мне паробок Ватруба о том поведал! Думаешь, что он язык удержит? Дзиерла также знает, знает Добрух, и это сможет утаиться?
– От страха будут молчать, а Ватрубу я отругаю, – сказал ксендз Жегота, хватая его за руку. – Имей сострадание и разум.
Телеш отчаился.
Успокоить его было невозможно, ксендз целовал и просил напрасно. По двору шла старая Дзиерла, ничего не догадываясь. Телеш позвал её. Поглядев ему в глаза, увидев ксендза, баба начала дрожать. как лист.
– Ты, старая преотвратительная рухлядь, – воскликнул поджупан, – говори мне правду, а нет, тогда петлю тебе на шею велю накинуть.
Баба упала, целуя замлю перед ним и рыдая.
Она обо всём догадалась и вину свалила на ксендза, он её с себя не сбрасывал.
– Говори мне, скоро этот раненый пёс сможет отсюда убраться?
Дзиерла поднялась.
– Разве я могу это сказать, – начала она, немного восстанавливая смелость, – один от такой раны выздоровеет через четыре недели, другой едва через полгода! Кровь крови не ровня. Убей меня, я этого сказать не могу.
Ксендз прервал:
– Ты надеешься, что через четыре недели?
Дзиерла покрутила головой.
Телеш, который раньше сражался и разбирался в ранах, прямо намеревался пойти в домик, хотел посмотреть сам, а, сделав несколько шагов, сообразил, что, увидев немцев, станет соучастником вины ксендза. Ему казалось более безопасным дальше делать вид, что ни о чём не знает.
– Дзиерла! – крикнул он бабе, поднимая кулак к лицу. – Коль пикнешь о них – розги и петля. Насмерть засеку.
Баба, стуча себе в грудь, упала на землю. К ксендзу Телеш уже не обращался, побежал к паробкам, и из страха, как бы Ватруба не разболтал, приказал запереть его в яме. Мало ему было этого, поспешил к Добруху, который, читая молитвы за часовней, корзинки плёл.
Он погрозил ему издалека.
– О, вы! Вы оба с ксендзем! – забормотал он. – Если рот не будете держать на замке, я вам дам. Наварили каши, но у вас от неё кожа со рта слезет. Молчи, или я закрою тебе навеки морду, чтобы длинный язык из неё не вышел.
Встревоженный Добрух только перекрестился. Телеш уже пошёл дальше. Ходил по гроду, сам не зная толком, для чего, зачем, заглядывал в углы, ругался, гонял, не зная, на ком сорвать гнев. До вечера он так бушевал, потом, уставший, он упал у себя в сенях и задремал.
В замке была сильная тревога, потому что Дзиерла пошла к немцам и жестами показала им, что творятся страшные дела. Более здоровый Герон, опасаясь, как бы на них не напали, взялся за меч, а Ганс, хоть встать не мог, хотел также защищаться до последнего. Не знали толком, что им угрожало, но от бабы поняли, что для них произошло что-то неблагоприятное.
Чуть позже подошёл пробощ, немного остыв. Глаза у него были покрасневшие; но спокойствие и некоторая смелость вступили в его сердце. Он вкратце рассказал, что случилось; первая наиболее суровая буря, по его мнению, прошла. Телеш был вынужден теперь как сообщник молчать, а немцам нужно было стараться выздоравливать как можно тише.
Ганс готов был один тут остаться и отпустить товарища, который уже мог усидеть на коне; но Герон не хотел его оставить одного. А может, и не очень ему хотелось покидать замок.
После того дня великой тревоги наступило постепенное успокоение и почти возвращение к прежнему состоянию, с той разницей, что гораздо меньше уже нужно было утаивать и скрывать. Телеш в сторону замка почти не ходил, ксендза избегал, не хотел с ним говорить, пожелтел и ужасно исхудал.
Однажды, встретившись около часовни с пробощем, он сказал ему, проходя рядом:
– Если через четыре недели не будут здоровыми и не уйдут, дом с ними с четырёх углов собственной рукой подожгу.
Бросив эту угрозу, он замолчал снова.
