Обе наклонились к ней и в уши шепнули с обеих сторон:
– Немцы! Немцы!
Баба опустила от страха кубок, который держала. Поглядела на спящую и указала на неё им глазами.
– Ох! – сказали Халки. – Снятся ей вареники!
И повторили во второй раз:
– Немцы! Немцы!
Дзиерла хотела сделать вид, будто ни о каких немцах не знает. Вскоре они признались ей, откуда о них знали. Что тут было предпринять? Баба, может, и рада была этому, но страшно боялась.
– Пока они тут, Дзиерла, мы должны их видеть! О, должны! – говорили Халки, глядя друг на друга и согласно повторяя: – Мы должны!
– Нельзя! – сказала Дзиерла. – Где? Как? Если бы князь узнал, убил бы меня… а вас – я не знаю.
– Отец не узнает, никогда, никогда, а мы должны их видеть! – говорили Халки.
– Один лежит, – отпарировала Дзиерла, – другой мало ходит и ковыляет… как же вы можете их видеть! Сидят взаперти!
– Как? Мы не знаем, ты должна знать! Золотая Дзиерла, дорогая Дзиерла.
Баба заткнула себе уши, закрыла глаза, слушать не хотела, но смеялась… Что тут было с ними делать!
Дабы их отвлечь и иметь время подумать, Дзиерла начала описывать им немцев, а так как молодые парни ей понравились, она использовала очень яркие краски. Говорила, что были достойные, добрые, мужественные, что слышала, как они пели какие-то песни, которых на самом деле не понимала, но поклялась бы, что в них была речь о любви, так изумительно и сладко звучали.
Девушки жадно слушали, не теряя ни слова, приказывая ей повторять, но это повествование вместо того, чтобы насытить любопытство, ещё сильнее его распалило. Глазки их горели…
Осаждённая в этот день Дзиерла, не зная, как спастись, начала кашлять, разбудила старуху, которая подняла веретено, и этот золотой разговор прервался. Халки погрустнели – велели ей прийти завтра пораньше, пораньше… С одной мыслью обе побежали в угол, взяли свежий белый калач, завернули его в шитое полотенце и дали бабе, шепча: «Не для тебя, понимаешь, о, не для тебя!»
Дзиерла спрятала его за пазуху и подмигнула.
Пошла назавтра с очень фиглярной миной к немцам, неся с собой калач. Герон разговаривал с ней чаще, лучше её понимал и мог ей что-то поведать; она обратилась к нему. Достала из-под сукманы завёрнутый в красивое полотенце калач, подняла его вверх с весёлым лицом и – многозначительно положила перед Героном.
– Калач такой, что на вес золота его купить было бы дёшево. Кто этот калач держал? Кто это полотенце шил? Кто этот подарок прислал?
Она крутила головой и смеялась. Герон развернул тонкую ткань. Она указала вдаль, к замку… и шепнула ему: «Халки».
Помаленьку, цедя, дрожа, она начала болтать. Дразнила Герона и Ганса, начинала что-то, не заканчивала; старая баба была, видно, престарелой кокеткой. Двигалась, как в молодые годы, кокетничала, подмигивала, а развлекало её это, как бы сама начинала влюбляться.
И так от слова к слову, двумя ломаными языками, в конце концов она разболтала, что девушки о них знали, что где-то подслушали и были очень любопытны, но – напрасно! Герон пожертвовал бы всем на свете, лишь бы увидеть эти два цветка. Горстью он всыпал серебряные деньги старухе и обещал всё, что имел. Дзиерла спрятала деньги, уверяя, что этого сделать невозможно. Как? Где? Девушки всё-таки не смогли бы к ним прийти, а они – появиться в замке, где столько глаз было!
Дзиерла специально увеличивала страхи и трудности. Герон от нетерпения плюнул. Между тем за этот калач, который им милосердно прислали, он хотел что-то взаимно послать. У Ганса была с собой, данная матерью, написанная на пергаменте и разукрашенная книжка для богослужения. Происходила она из одного французского монастыря и украшали её красивые картинки… На одной стороне была изящная девичья фигура Девы Марии, которую поздравлял стоящий на коленях ангел.
Герону на ум пришло вырезать из книжки изображение, но Ганс сильно сопротивлялся, была это памятка от матери, была вещью особенной и дорогой. Герон так молил, так заклинал, обещал так ловко вырезать картинку, предложил за неё Гансу взять, что хотел, из своего оружия. Договорились наконец и Герон острым ножом выкроил пергаментную страничку. Вокруг оплетал её веночек из разных цветов, с бутонами роз и лилий, излучение, в которое были одеты головы, светилось золотом, но красивее всего было лицо покорной, склонившейся Марии, со сложенными на груди руками.
Герон завернул эту страничку в шёлковый платок, который был привезён из Италии. Он был выткан в Венеции азиатскими мастерами и фантастическая игра красок на нём поражала глаза. Казалось, эти краски что-то говорили, пели, смеялись, ласкали друг друга, только нельзя была понять их языка, но глаза радовались, от этой игрушки оторваться не в состоянии.
Картинку с платком он отдал Дзиерли, поручая отнести его в этот же день. Старуха завернула их в ещё какое-то тряпьё, боясь, как бы прекрасные краски не выдали подарка, и вышла счастливая. По дороге смеялась и пела. Что на это скажут девушки? Как они это поделят?
Вечером она нашла их обеих у двери – так им нетерпелось её видеть; но старуха не спала.
