Веретено её ещё живо крутилось в пальцах, нить тянулась как шёлк, тоненькая и ровная… Баба, прикладывая руку к груди, показала, что кое-что принесла – но надо было ждать!
Ждать, а тут любопытство жгло! На беду в этот вечер старая пряха бодрствовала дольше, чем обычно. Думали, что её усыпят, напевая; поэтому пели, она начала вторить.
Вечер полз улиткой, медленно – был бесконечный, а Дзиерла всё рукой показывала, что там кое-что под ней скрывалось. Только когда веретено покатилось, тихо на цыпочках они подошли к огню, головки их склонились, Дзиерла начала доставать и разворачивать – осторожно, медленно, невыносимо.
Сначала блеснул восхитительный платок, вышитая радуга, вытканные луга с цветами… они смотрели на него ошарашенные. Старуха, едва смея дотронуться, с почтением достала это чудо – картинку.
Девушки, которые видели только греческие рисунки, большие и нелепые, не сразу среди этого золота и сплетений заметили Марию и ангела. Они постепенно знакомились с ними, в их глазах эта сцена наполовину на небесах, наполовину на земле, наполовину закрытая облаком, наполовину скромная и домашняя, прояснялась. Смотрели, не смея коснуться, боясь вздохнуть, чтобы дыхание не заразило этой святости.
Все трое: Дзиерла, держащая в руках этот дар, две Халки, уставившиеся на неё, – оставались долго в задумчивом молчании.
Им пришло в голову, что такое сокровище за белый калач – это слишком много, зарумянились. И принять не смели и не хотели отвергнуть. Картинка притягивала к себе… Можно было молиться на неё, а молитва на неё могла быть такой же эффективной, как она была красивой.
Они поглядели друг на друга и их ручки медленно и робко вытянулись к пергаментной страничке, взяли её и со страхом, как бы старуха не проснулась, начали заботливо сворачивать. Ни одна не выпускала этого сокровища. С которой же оно должно было остаться? Улыбнулись друг другу.
Старшая навязывала его младшей, младшая отдавала обратно, поцеловались, обнялись и картинка осталась в двух ручках посередине.
Утро было хмурым, и день только начинался, когда Яшко, сев на коня, должен был присоединиться к нескольким всадникам, которые сопровождали незнакомого родственника Святополка.
Как во время пребывания в Плоцке, их там практически не было видно, потому что все скрывались где-то в углах и на дворах даже не показывались, так отъезд тоже прошёл тихо, и с отчётливыми усилиями, как бы их не видели даже придворные люди князя Конрада. Коней по одному вывели из конюшен, светил сторож с маленьким фанариком; челядь села, готовясь в дорогу, а тот дородный муж, с которым Яшко разговаривал, вышел из усадьбы, попрощавшись с кем-то у порога во мраке, укутался плащём и дал знак к отъезду. Тихо открыли им одну створку замковых ворот, гуськом из них вышли, и Якса оказался среди незнакомых ему людей в поле, на дороге, немного размышляя о том, на что так скоро отважился. Ехали в молчании через почти весь ещё спящий город, в окнах которого кое-где только блестели огоньки… точно избегали, как бы их не заметили, быстро выбрались по маленьким дорожкам из центра зданий на поле и направились к лесам, не следя за трактом. Пока были в городе, ни один не проронил ни слова. Впереди на плохом, невзрачном коне ехал человек без головного убора, с длинными волосами на голове и, похоже, был главным. За ним ехал тот молчаливый родственник Яксов, далее целый отряд, к которому присоединился Яшко. Только когда уже на рассвете въезжали в лес, он мог лучше приссмотреться к тем, в компании которых находился; поскольку в Плоцке они не показывались.
Были то люди дородные, сильные, какое-то стойкое племя, холоп в холопа широкоплечие, но на их лицах была видна животная дикость, что-то плохо обузданное, рвущееся на свободу. Яшко находил между ними и своими великую разницу, они были словно недавно приручены и к послушанию ещё не привыкли.
Это были не немцы, что он легко понял по лицам, но вооружением были почти равны им, хотя и в нём для опытного глаза была разница. Их инкрустированные щиты, ножи, мечи, железные шапки имели иные формы и другие рисунки. Сам командир на шлеме, по обычаю немецких рыцарей, возможно, принесённом с юга, не носил никаких изысканных украшений, кроме двух маленьких крыльев по обеим бокам его, перья которых были позолочены.
В лесу проводник на маленьком коне по-прежнему указывал дорогу и, казалось, ищет как можно менее используемую, значит, спешки не было, потому что были вынуждены продираться то гущами, то через болота и чащи, через стволы и завалы, а за полдня ни одной живой души, ни лесной хаты не видели.
В лесах, обнажённых от листьев, царила тишина того времени года, когда деревьям нечем шуметь, а их летний голос переходит в сухой шорох, в смертный шелест. Только кое-где скопления сосен и елей веселей разговаривали зелёными ветвями.
Яшко думал, что командующий в дороге обратится к нему, заговорит, будет спрашивать, но тот на него не глядел, почти забыл о нём, ехал, задумчивый, и, казалось, не видит его, не ведает о нём.
