«Кефир» остановил «Мерседес», повернулся ко мне, и я жестом указал на дверь. Тяжелая дверь открылась, я вышел из броневика. Дождавшись, пока он отъедет, повернулся, посмотрел назад — от бело-голубого здания мы отъехали на приличное расстояние. Прикинув, что идти минут десять, я подумал, что за это время «Кефир» успеет проехать пост ГАИ на въезде в Москву, но решил не торопиться и пошел спокойным шагом никуда не торопящегося человека.
На самом деле мне не терпелось увидеть рожу Енакова, а еще больше услышать, что он скажет, после того как я сообщу, что наш разговор замечательно записался на диктофон, купленный мною в «шпионском» магазине на Новом Арбате всего за 100 баксов. Диктофон, который, как уверял продавец, запишет даже муравьиную речь, — особо чувствительный микрофон, распознавание и удаление помех, еще какие-то буржуйские «удобства». Я хотел увидеть, как раскроются от страха маленькие глазки оборотня, как потекут по его вискам капли стыдливого пота, как дрожащие руки будут отсчитывать двадцать тысяч долларов, часть которых я потрачу на телевизор и музыкальный центр. Мне хотелось мести, и до ее свершения оставалось каких-то тысячу шагов…
…Суд признал Енакова и двух его сообщников (старлея и летеху) виновными в вымогательстве, и теперь им предстояло обживаться на новом, не таком прибыльном месте — колонии для ментов. Телевизор, как и музыкальный центр, я так и не купил, отложив, пока не рассчитаюсь с компанией. Дело в том, что назад я получил только пятнадцать тысяч долларов и рублей еще на десятку — остальное менты успели потратить за два часа, и даже истеричные окрики Енакова, от которых молодой старлей то бледнел, то становился похожим на неспелый мандарин, не помогли. Не помогли и уговоры — я был холоден, и никакие рассказы о ребенке, который пять лет без отца, не могли заставить меня изменить решение отдать наглых ментов в руки правосудия. Я помню ненавидящие глаза Енакова — казалось, он хотел испепелить меня взглядом, когда я спокойно рассказывал хмурому судье обстоятельства данного дела. Я помню, как он кричал, что я все подстроил и сажать надо меня, а не его, доблестного и верного слугу закона.
Я многое помню. Еще помню, как на выходе из зала суда ко мне подошел какой-то тип в дорогом костюме и предупредил, чтоб я внимательно оглядывался при переходе через улицу, и добавил:
— И вообще!
Спасибо ему — благодаря его предупреждению я спасся, чудом не угодив под колеса вылетевшего на тротуар автомобиля, за рулем которого находился пьяный придурок, спутавший тротуар с мостовой.
Так закончилась эта история…
Да, чуть не забыл — Сеня! С этим я поступил иначе. После того, как отправил Антона обратно в родную Сибирь, а «Кефир» довез меня до Цветного, я вывел Сеню из броневика и в трех непечатных словах сообщил ему, что со мной он больше работать не будет. И предупредил, что, если увижу его в окрестностях Майиного дома, пристрелю, как бешеную собаку. Кажется, он поверил…
…Когда-то в СССР все были бедные и даже придумали поговорку про бедность, которая не порок. Не знаю, кто в это верил, но точно помню другое — как только появился шанс заработать сумасшедшие деньги, не вкладывая в это почти ничего, вся Россия понесла свои денежки одному из самых великих аферистов прошлого века — Сергею Мавроди.
Я не буду пересказывать историю МММ — это можно прочесть в газетах, комментариях, в огромных томах уголовного дела, которое все же завели на основателя финансовой пирамиды. Я расскажу лишь о последнем дне безумия, которое с полной уверенностью можно назвать всенародным…
…Все началось в ночь на четверг, когда избавившись от всех акций МММ (и с неплохим наваром), мы с Майей отправились отмечать какой-то юбилей. Сейчас не вспомнить, какой именно, потому что, несмотря на небольшой срок нашего романа, они случались каждую неделю, а порой и день — Майя была горазда на всякие выдумки. Мы отмечали месяц с момента первой ссоры, отмечали неделю, как высохли подаренные ей на день святого Валентина цветы. Отмечая ссору, разругались так, что первая показалась легкой перепалкой, а в память о высохшем букете я купил целую охапку цветов, чем вызвал уважение продавца и удивленную улыбку Майи. Второе было намного важнее, и я взял за правило каждые семь дней дарить ей цветы.
Мы сидели в каком-то баре, пили «Б-52» и спорили о политике. Это был ее конек — сравнивать нашу и «ихнюю» жизнь. «Ихняя» была в США, где уже лет десять жила ее старшая сестра Тома, наша… это наша, здесь в России, где никто не знал, кем проснется: миллионером, нищим, да и проснется ли вообще. В ту ночь я был уверен, что мы миллионеры и этого уже не изменить, о чем охотно спорил с раскрасневшейся от трех выпитых коктейлей девушкой.
