Раздался страшный грохот, и вход в пещеру оказался наглухо перекрыт обвалившимися огромными глыбами.
— Что это? — удивился герцог, с растерянностью взирая на камни у выхода из пещеры. — Где золото?
— Это значит, ваше высочество, что вы имели неосторожность сунуться в пасть Циклопу, и он вас проглотил. Вы оказались в его брюхе, словно Иона в чреве кита, — спокойно заметил Хильденбрандт. — А золото... оно в этих сундуках — ровно тридцать пять цехинов. В последний момент я решил сократить выкуп в сто тысяч раз.
— Ты что, очумел, негодяй? — взревел герцог. — Взять его!
Однако, едва Валленштейн успел обнажить шпагу, как Хильденбрандт перевёл на него насмешливый взгляд единственного глаза.
— Не спеши, товарищ, — произнёс он жёстким тоном и кивнул в сторону галерей, ведущих в недра острова.
Там в колеблющемся свете факелов поблескивали стволы мушкетов не менее двух сотен вооружённых до зубов людей. В этих головорезах легко было узнать знаменитых иллирийских пиратов, так называемых ускоков.
Адмирал Мертич с изумлением посмотрел на барона и, потрясённый до глубины души, лишь прошептал:
— А ты и в самом деле Одиссей. Будь я проклят, если это не так.
— Нет, на этот раз — Циклоп, — подмигнул ему Хильденбрандт единственным глазом и обратился к растерянному герцогу: — Ваше высочество, теперь вы и в самом деле пленник Циклопа. Сопротивление бесполезно. Одно моё слово — и вас всех изрешетят и изрубят. Поэтому прикажите вашей охране сложить оружие. Вы можете остаться при своей шпаге.
Ошеломлённый случившимся герцог долго не находил слов для ответа, беззвучно шевелил ртом и лишь утвердительно кивнул не менее удивлённому Валленштейну. Однако граф быстро сумел овладеть собой, ибо давно чувствовал опасность и, когда наступила развязка, даже ощутил какое-то облегчение: всё-таки герцог пока жив-здоров и, кажется, барон не собирается его убивать. Валленштейн, будучи опытным воином, понял, что в создавшейся обстановке всякое сопротивление будет бесполезным: более двадцати мушкетёров остались снаружи, если их не завалило камнями при взрыве бочек с порохом, с остальными тремя десятками невозможно противостоять армии вооружённых до зубов головорезов, от которых в случае сопротивления ждать пощады не приходилось. В чреве Циклопа правила игры были слишком жёсткими.
— Отсюда для непосвящённых есть только один выход — в преисподнюю. Однако, я берусь вывести вас наружу, в мир людей, ваше высочество, но ближе к закату, перед тем, как пробьёт ровно десять склянок. Вы поможете мне соединиться с женой и дочерью, а также заполучить свой сундук с полумиллионом цехинов. Не так ли, ваше высочество? — вежливо спросил Хильденбрандт, напяливая на себя перевязь со шпагой, отобранную у одного из мушкетёров, в то время как ускоки со знанием дела разоружили и тщательно обыскали всех, включая ошалевших отцов-иезуитов. Только у герцога осталась его роскошная шпага.
— Ты забываешься, нечестивец! — вскипел, опомнившись, герцог. — Ты зашёл слишком далеко!
— Не дальше этой пещеры, — усмехнулся Хильденбрандт и многозначительно добавил: — Пока.
— Боже мой! Боже мой! — простонал герцог. — Вы и в самом деле собираетесь меня здесь заживо похоронить, если вам не удастся вернуть жену с дочерью и свои проклятые цехины? — обратился он к барону подчёркнуто вежливо, отчётливо вдруг поняв, что отныне никто с ним шутить не будет, что теперь его жизнь не стоит и ломаного гроша. Стараясь придать своему голосу искреннее участие, он воскликнул с отчаянием: — Как вы собираетесь соединиться со своей семьёй? Ведь это почти невозможно! Адмирал Боргезе может затеять с вами сражение и тогда... Видит Бог, я искренне желаю вам помочь! Но адмирал Боргезе...
— Тогда вы умрёте, как заложник, — жёстко заключил Хильденбрандт. — Вы будете обезглавлены, если к десяти склянкам я не буду на борту «Гансхена».
— Но ведь это самоубийство! — в отчаянии воскликнул герцог.
— Для вас — да, ваше высочество, если только откажетесь выполнить мои требования.
— Вы наглец, барон! — рассердился герцог и тихо добавил: — Поступайте, как вам будет угодно. Я всецело в вашей власти, но уповаю на Господа.
— Когда всего минуту назад я был в вашей власти, я предпочитал надеяться только на себя, — усмехнулся Хильденбрандт.
— И как я только мог поверить в эту дурацкую сказку о четырёх миллионах цехинов? — с удивлением и возмущением сказал герцог.
— Они в самом деле существуют, — серьёзно заверил его барон и подмигнул Мертичу, — но они принадлежат береговому братству, из них мои — только пятьсот тысяч цехинов.
— Не думай, нечестивец, что тебе удастся выйти сухим из воды, ещё не известно, что ждёт тебя в будущем, — пробубнил себе под нос Лемормен. — Божие Провидение грядёт...
— Тогда не поздоровится и многим святым отцам и, может, даже самому Великому Понтифику, — не остался в долгу барон, услышав слова патера, и, достав из кармана камзола часы, добавил: — У нас ещё достаточно времени до заката. Поэтому я предлагаю пообедать.
В мгновенье ока перед удивлённым герцогом очутился прилично сервированный стол, достойный даже самого императора.
