1 «Женщина – проклятие праведника» (франц.).2 «Праведник – проклятие женщины» (франц.).3 «Художник – проклятие финансиста» (франц.).4 «Финансист – проклятие художника» (франц.).386-6Что сказать тебе? Письмо твое звучит очень разумно и выдержано в стиле, скажем,хорошего министра изящных искусств.Тем не менее мне от него мало проку, и я им не удовлетворен, особенно твоей фразой:«Позднее, когда ты выразишь себя более ясно, мы, возможно, кое-что найдем и в твоихтеперешних работах, и тогда будем действовать не так, как сейчас…» Я вижу в ней толькокрасивые обещания: на взгляд такого человека, как я, который предпочел бы найти рынок сбытадля своих работ более прозаическим путем, но зато немедленно, подобная фраза представляетсобой лишь обычное министерское пускание пыли в глаза.Будь любезен, оцени то обстоятельство, что я называю тебя хорошим министром: я ведьдостаточно хорошо знаю, какими чертовски дрянными бывают обычно вознесшиеся в высокиесферы люди, чтобы не оценить светлую личность даже среди министров….Но перейдем к делу. Подумал ли ты о том, что сейчас мои расходы составляют двагульдена в день: считай, один – на оплату моделей, один – на холст и краски, – дешевле невыходит, а мне еще надо оплатить счета и съездить в Антверпен.Положение у меня здесь несколько напряженное, живется мне сейчас не слишком-топриятно, и мне стоит достаточно большого труда соблюдать, как говорится, душевноеравновесие.Домашних, хотя мы с ними особенно не ссоримся, тоже не очень радует перспективамоего длительного пребывания здесь – это я отлично понимаю.И все же я не могу уехать совсем или хотя бы частично (говоря «частично», я имею ввиду свое решение сохранить за собой мастерскую), пока не сделаю еще какого-то количестваэтюдов и не увижу, что мне ничто не препятствует перебраться в Антверпен.388Я не мешаю людям говорить и думать обо мне, что им угодно, даже хуже, чем ты себепредставляешь. Но вот что я тебе скажу: если мне что-нибудь не удается, я вовсе не прихожу квыводу, что не должен был за это браться: напротив, многократные неудачи лишь дают мнеоснование повторить попытку и посмотреть, нельзя ли все-таки сделать то, что я хочу – пустьзаново, но обязательно в том же направлении, поскольку мои замыслы всегда продуманы,рассчитаны и, на мой взгляд, имеют свои raison d'etre.Лично для меня существенная разница между порядком вещей до и после революциисостоит в том, что последняя изменит социальное положение женщины и сделает возможнымравноправное сотрудничество мужчины и женщины.Но у меня нет ни слов, ни времени, ни охоты, чтобы распространяться на эту тему.Современная, довольно условная мораль, на мой взгляд, глубоко ошибочна, и я надеюсь, что современем она изменится и обновится.Что же касается «подозрений», которые ты питаешь и о которых ты, как я вижу, решилдовести до моего сведения, то здесь я никак не хочу влиять на тебя. Не сомневайся, однако, чтоэто один из тех «симптомов», о которых я уже писал тебе, которые нахожу не очень красивымии с которыми не могу тебя поздравить.Но это тоже, если угодно, субъективное мнение. Словом, поступай, как хочешь,подозревай или не подозревай, говори все, что взбредет в голову; я во всяком случаепостараюсь сделать все, чтобы предотвратить последствия, которые могут для меня возникнуть,а в остальном мне остается только сослаться на то, что я говорил тебе по поводу нашегопребывания на разных сторонах баррикады…Поступай согласно своим принципам, а я буду делать то же самое; однако давай повозможности не целиться прямо друг в друга: мы ведь все-таки братья…Памятуя, что нам не следует вставлять друг другу палки в колеса, я, как уже писал тебе,попытаюсь завести новые связи в Эйндховене, в Антверпене, в общем, где удастся.Но это не делается сразу, и я, со своей стороны, предпринимаю подобные попыткиисключительно по одной причине: ты достаточно ясно и недвусмысленно дал мне понять, что янапрасно воображаю, будто ты намерен проявить интерес ко мне и к моей работе иначе как впорядке покровительства. Так вот, от покровительства я решительно отказываюсь…Я ни в коей мере не предполагаю, что выиграю от этого материально; но как толькокакой-нибудь торговец картинами, будь это самый последний крохобор, согласится обеспечитьменя едой, жильем, хотя бы на чердаке, и кое-какими красками, я с радостью начну продаватьему свои картины – если ты предпочитаешь называть это продажей.Счет на краски – вот оборотная сторона живописи.И в данный момент она меня весьма тревожит…Такая же приятная перспектива ждет меня и в январе, когда мне снова придется платить.Вот почему я жаловался и сказал, что мне действительно нужно немножко больше обычногосейчас, а не позднее: ей-богу, я должен хотя бы продолжать работу, а когда это поматериальным причинам не удается и я сижу сложа руки, я чувствую себя глубоко несчастным.И в этом я не могу винить только себя по той простой причине, что расходы мои объясняютсяне моей расточительностью, а потребностями работы.388-а 31 января 1885С этого лета я невольно представляю тебя в пенсне с черными стеклами. «Это не так ужсильно меняет человека», – возразишь ты.Может быть. Но у меня такое впечатление, что в ином, нежели буквальном значении, ты,действуя и мысля, смотришь на все через такое вот черное пенсне. Пример – твояподозрительность.Но, с другой стороны, я считаю, что знать как следует свой Париж – совсем неплохо;если человек, попав туда, становится насквозь парижанином, насмешливым, непреклонным ичто называется «себе на уме», я его не осуждаю: я не настолько ограничен. Отнюдь нет. Будь иоставайся парижанином, если хочешь, – мне все равно.В мире существует много великого – море и рыбаки, поля и крестьяне, шахты иуглекопы.Такими же великими я считаю Париж с его мостовыми и людей, которые хорошо знаютсвой Париж.Ты, со своей стороны, совершаешь, однако, ошибку, не понимая, что твои подозрения поповоду моих расходов просто неуместны. Безусловно, я мыслю иначе, чувствую иначе,поступаю иначе, чем ты. Но в этом есть своя последовательность, и на это есть свои причины.Когда я советовал тебе стать художником, а ты писал мне в Дренте, что я сужу о твоихделах издалека и со стороны, я признал твою правоту; не менее справедливо будет признать иобратное, а именно, что ты тоже не можешь судить о поступках, совершенных мною здесь.Поэтому оставь свои подозрения: они просто неуместны.Моя работа очень важна для меня; я должен много писать, и мне постоянно требуютсямодели; вот почему мне так неприятно видеть, что моя изнурительная, порой неблагодарнаяработа вызывает подозрения. Впрочем, это временные трудности, которые надо пережить, – вконце концов, живописью занимаются не ради развлечения.389Прилагаю несколько набросков голов, над которыми сейчас работаю; я набросал их вспешке и по памяти.Я писал тебе, как мало денег у меня осталось до конца месяца. Ты знаешь, что и впрошлом месяце было примерно то же самое.Теперь больше, чем когда-либо, получается так, что я пишу до тех пор, пока у меня естьденьги на модели. Не могу тебе передать, в какое нетерпение и отчаяние я прихожу, если кконцу месяца мне приходится прекращать работу над вещами, которые я хочу закончить.Я должен сделать пятьдесят голов зимою, пока я еще здесь и могу сравнительно легконаходить разного рода модели. Если я не приму мер, зима пройдет, а я так и не сделаю столько,сколько хочу и сколько необходимо сделать…При упорной работе эти пятьдесят голов будут закончены еще зимой. Но они требуюттакого труда и стольких хлопот, что я не могу терять ни одного дня… Если ты занял денег илиможешь где-нибудь занять, помоги мне… Я не в силах примириться с тем, что из-за отсутствияих останавливается моя работа.390Упорно работаю над серией голов людей из народа, за которую взялся; прилагаюмаленький набросок последней головы – вечером я обычно набрасываю их по памяти накусочке бумаги; это одна из них. Позднее я, возможно, сделаю их и в акварели. Но сначала ядолжен их написать.Помнишь, еще в самом начале я всегда говорил о своем большом уважении и симпатии кработам папаши де Гру? В последние дни я думаю о нем больше, чем когда-либо. В первуюочередь нужно смотреть не его исторические вещи, хотя они очень красивы, и не те егокартины, которые написаны в духе, скажем, автора «Совести».В первую очередь нужно смотреть у него такие полотна, как «Предобеденная молитва»,«Паломничество», «Скамья бедных» и в особенности типы простых брабантцев.Де Гру так же мало ценят, как, например, Тейса Мариса. Он, конечно, совсем ее похожна него, но их объединяет то, что оба они встретили на своем пути яростное сопротивление…Если бы в свое время де Гру захотел нарядить своих брабантцев в средневековыекостюмы, он стоял бы сейчас рядом с Лейсом не только в смысле признания своего таланта, нои в смысле материального благополучия.Однако он не пошел на это, а теперь, много лет спустя, началась реакция противсредневековья, хотя Лейс всегда останется Лейсом, Тейс Марис – Тейсом Марисом, а «СоборПарижской богоматери» Виктора Гюго – «Собором Парижской богоматери».Однако сейчас нужен реализм, который тогда был нежелателен: потребность в реализме,в котором есть характер и серьезное чувство, сейчас остра, как никогда.Заверяю тебя, что я лично постараюсь держать курс прямо на него и буду писать самыепростые, самые обыденные вещи…Знай раз и навсегда: когда я прошу у тебя денег, я прошу их не даром – работы,которые я делаю, принадлежат тебе. Пусть сейчас я все еще отстаю – я стою на правильномпути и сумею двинуться вперед.391Дня через два-три ты получишь двенадцать рисунков пером, сделанных с этюдов голов.В конечном счете, больше всего в своей стихии я чувствую себя, когда работаю надфигурой.Мне представляется также, что, например, в головах, которые я сделал еще в Гааге, и внекоторых других фигурах больше характерности, чем в остальных моих работах. Возможно,мне есть смысл сосредоточиться исключительно на фигуре.Но поскольку изолированных фигур не бывает, к ним, естественно, прибавляетсяокружение, постольку неизбежно приходится заниматься и им.Мне очень хочется со временем увидеть картину, которую ты получил. 11 Имеется в виду предварительный этюд шведского художника Иозефсона к его ставшейвпоследствии знаменитой картине «Русалки».Я не совсем понимаю, что, собственно, выражает сама легенда.Не понимаю потому, что ты говоришь: «Это фигура в духе Данте – символ злого духа,увлекающего людей в бездну». Такие вещи безусловно несовместимы: ведь строгая, суроваяфигура Данте, проникнутая возмущением и протестом против того, что ему довелось увидеть,протестом против гнусных несправедливостей и предрассудков средневековья, – несомненноодин из самых искренних, честных, благородных образов своей эпохи. Недаром люди говорилио Данте: Вот тот, кто побывал в аду и вернулся оттуда.Побывать в аду и вернуться оттуда – это нечто совсем иное, чем сатанинское желаниеувлечь туда других.Следовательно, навязывать фигуре в духе Данте сатанинскую роль можно, лишьчудовищно исказив подлинный характер этой фигуры.Профиль Мефистофеля отнюдь не похож на профиль Данте.Современники писали о Джотто: «Он первый придал доброту выражению человеческоголица». А Джотто, как тебе известно, писал Данте, и притом с большим чувством – ты ведьзнаешь этот старинный портрет. Отсюда я заключаю, что изображение Данте, каким быпечальным оно ни было, по существу выражает что-то бесконечно доброе и нежное. Сатану илиМефистофеля я никак не могу себе представить фигурами в духе Данте.392Я еще никогда но начинал год с более мрачными перспективами и в более мрачномнастроении; предвижу, что меня ждет в будущем мало успехов и много борьбы.На дворе тоскливо: поля – черный мрамор из комьев земли с прожилками снега; днембольшей частью туман, иногда слякоть; утром и вечером багровое солнце; вороны, высохшаятрава, поблекшая, гниющая зелень, черные кусты и на фоне пасмурного неба ветви ив итополей, жесткие, как железная проволока.Вот что я вижу, выходя на улицу, и все это гармонирует с интерьерами, которые в такиезимние дни выглядят очень мрачно.Гармонирует пейзаж и с лицами крестьян и ткачей. Я не слышал от последних ни единойжалобы, но приходится им туго. Ткач, который упорно трудится, вырабатывает за неделюпримерно 60 ярдов ткани. Пока он ткет, жена его сидит перед ним и мотает пряжу, то естьнакручивает ее на шпульки; следовательно, чтобы семья могла прожить, работать должны двое.За 60 ярдов ткач получает чистыми, скажем, четыре с половиной гульдена в неделю; ктому же в наши дни, относя такой кусок к фабриканту, ткач нередко слышит, что следующийзаказ он получит не раньше, чем через неделю или две. Словом, не только оплата низкая, но иработы не хватает.Поэтому в людях здесь явственно чувствуется подавленность и тревога.Здесь царит совсем другое настроение, нежели у углекопов, среди которых я жил в годзабастовок и катастроф в шахтах. Там было еще хуже, хотя и тут сердце часто пряморазрывается от горя; но здесь все молчат – я буквально нигде не слышал ничегонапоминающего бунтарские речи. Выглядят ткачи так же безотрадно, как старые извозчичьиклячи или овцы, которых пароходом отправляют в Англию.393Ты доставишь мне большую радость, если попробуешь раздобыть мне «Illustration» №2174 от 24 октября 1884 г. Это уже старый номер, но ты, вероятно, еще сможешь получить его вредакции. Там есть рисунок Поля Ренуара «Забастовка ткачей в Лионе», а кроме того один егонабросок из серии, которую он посвятил опере и с которой издал также гравюры; одну из них,«Арфиста», я нахожу очень красивой…Но рисунок, изображающий ткачей, лучше всего: он так материален и объемен, что, намой взгляд, может выдержать сравнение с Милле, Домье и Лепажем.Когда я вспоминаю, что он достиг такой высоты, с самого начала не подражая другим, аработая с натуры, находя свой собственный стиль и все-таки оставаясь на уровне лучших даже всмысле техники, я вижу в нем новое подтверждение того, что, если художник неизменнопридерживается натуры, работа его улучшается с каждым годом.И с каждым днем я все больше убеждаюсь, что люди, для которых борьба за овладениенатурой не главное, не достигают цели.Когда пытаешься добросовестно следовать за великими мастерами, видишь, что вопределенные моменты все они глубоко погружались в действительность. Я хочу сказать, чтотак называемые творения великих мастеров можно увидеть в самой действительности, еслисмотреть на нее теми же глазами и с теми же чувствами, что они. Думаю, что если бы критики изнатоки искусства лучше знали природу, их суждения были бы правильнее, чем сейчас, когдаони обычно живут только среди картин, которые сравнивают с другими картинами. Если братьлишь одну сторону вопроса, это, конечно, само по себе неплохо; но такой подход к делунесколько поверхностен, особенно если при этом забываешь о природе или недостаточноглубоко ее знаешь.Разве ты не понимаешь, что здесь я не так уж неправ, – и чтобы еще яснее выразить то,что я имею в виду, – разве не жаль, что ты, например, редко или почти никогда не заходишь вте хижины, не общаешься с теми людьми, не видишь тех пейзажей, которые больше всегонравятся тебе в уже написанных картинах?Не скажу, что в твоем положении тебе легко это сделать: ведь в природу нужно много идолго всматриваться, прежде чем удостоверишься, что наиболее убедительные произведениявеликих мастеров все-таки уходят своими корнями в самое жизнь. Действительность – вотизвечная основа подлинной поэзии, которую можно найти, если искать упорно и вскапыватьпочву достаточно глубоко…Даже впоследствии, когда я начну делать кое-что получше, чем сейчас, я все равно будуработать так же, как теперь; я хочу сказать, что яблоко будет тем же самым яблоком, нотолько более спелым; мои взгляды останутся теми же, что вначале. И это причина, по которой язаявляю: если я ни на что не годен сейчас, то и потом буду ни на что не годен; если же я чего-тостою сейчас, то буду чего-то стоить и после. Пшеница – всегда пшеница, даже если горожаневначале принимают ее за сорняк, и наоборот.Во всяком случае, одобряют или не одобряют люди то, что я делаю и как я делаю, ялично знаю один-единственный путь – бороться с природой до тех пор, пока она не выдаст мнесвои тайны.Продолжаю работать над различными головами и руками.У меня опять их готово довольно много, а найдешь ты среди них что-нибудь стоящееили нет – это уж зависит не от меня.Повторяю: иного пути я не знаю.Не понимаю твоего замечания: «Возможно, позднее мы начнем находить прекрасное и всовременных вещах».Будь я на твоем месте, у меня хватило бы уверенности и самостоятельности сегодня жерешать, вижу я что-нибудь в данной вещи или нет.394Усиленно занимаюсь головами. Днем пишу, вечером рисую. Таким образом, я уженаписал по крайней мере тридцать голов и столько же нарисовал. В результате я вижу теперьвозможность через какое-то время начать делать их совсем иначе.Думаю, что это пригодится мне и для фигуры в целом. Сегодня я сделал одну – белое ичерное на фоне телесного цвета.Я также все время ищу синий цвет. Фигуры крестьян здесь, как правило, синие. И это –на фоне спелой пшеницы, увядших листьев или живой изгороди из буков, так чтоприглушенные оттенки как более темного, так и более светлого синего подчеркиваются иначинают звучать благодаря контрасту с золотыми или красновато-коричневыми тонами. Этоочень красиво и поразило меня с самого начала, когда я еще только приехал сюда. Люди здесьносят – разумеется, сами того не подозревая – одежду самого красивого синего цвета, какоймне только приходилось видеть.Сделана она из грубого домотканного холста – основа черная, уток синий, в результатечего получается рисунок в черную и синюю полоску. Когда ткань вылиняет и немножкопоблекнет от дождя и ветра, получается бесконечно спокойный мягкий той, который особеннохорошо подчеркивает цвет тела. Короче говоря, тон достаточно синий, чтобы реагировать навсе цвета, в которых есть скрытые элементы оранжевого, и достаточно обесцвеченный, чтобыне слишком дисгармонировать с ними.Но это вопрос цвета, а на той стадии, на которой я нахожусь, для меня гораздо большеезначение имеет вопрос формы. Форму, думается мне, лучше всего можно выразить почтимонохромным колоритом, тона которого различаются, главным образом, своей интенсивностьюи качеством. Например, Жюль Бретон написал свой «Источник» почти одним цветом.Необходимо, однако, изучить каждый цвет отдельно в связи с контрастным к нему: лишь послеэтого обретаешь твердую уверенность, что нашел гармонию.Пока лежал снег, я написал также несколько этюдов нашего сада. С тех пор пейзажсильно изменился: теперь у нас здесь прекрасное – лиловое с золотом – вечернее небо наддомами, силуэты которых темнеют между массами деревьев ржавого цвета; надо всем высятсяголые черные тополя; на передних планах поблекшая, обесцвеченная зелень, перемежающаясяполосами черной земли и бледным камышом по краям канав.Я отлично вижу все это и, как любой другой человек, нахожу такое зрелищевеликолепным; но меня еще больше интересуют пропорции фигуры и соотношение частей лица;поэтому я не могу заниматься всем остальным, пока еще больше не овладею фигурой.Итак, прежде всего фигура. Я лично не могу без нее понять остального: именно фигурасоздает настроение. Допускаю, однако, что существуют люди, например Добиньи, Арпиньи,Рейсдаль и многие другие, всецело увлеченные исключительно пейзажем; их работы полностьюудовлетворяют нас потому, что сами они находили удовлетворение в небе и земле, в луже водыи кустарнике.Тем не менее я считаю удивительно мудрым замечание Израэльса, сказавшего о пейзажеДюпре: «Это совсем как фигурная картина».395Ты пишешь, что, если у меня что-либо готово и я считаю это действительно стоящим, тыпопробуешь послать мои вещи в Салон. Ценю твои добрые намерения.Это – во-первых; а во-вторых, знай я о твоих замыслах полтора месяца тому назад, япопытался бы послать тебе что-нибудь подходящее.К сожалению, сейчас у меня пет ничего такого, что мне самому хотелось бы послать:последнее время я, как тебе известно, писал почти исключительно головы, но это – этюды вполном смысле слова, иными словами, предназначены только для мастерской.Однако я сегодня же начал делать кое-какие новые вещи, которые отправлю тебе.Возможно, они пригодятся: в связи с Салоном ты будешь встречаться с множествомлюдей и при случае у тебя будет что им показать – пусть даже только этюды.В частности, ты получишь голову старухи и голову молодой женщины.396Когда я вижу, например, замечательных «Дровосеков» Лермита, я очень хорошопонимаю, какая большая дистанция отделяет еще меня от создания чего-то подобного такойвещи. Но что касается моих взглядов и метода, сводящегося к тому, чтобы всегда работатьнепосредственно с натуры – пусть даже в убогой, закопченной хижине, то вид произведенийЛермита подбадривает меня. Я убеждаюсь при этом (например, по деталям головы и рук), чтохудожники, подобные Лермиту, несомненно, изучали фигуры крестьян не с довольно большогорасстояния, а вблизи, и не теперь, когда они уже легко и уверенно творят и компонуют, а ещераньше, чем научились это делать. «On croit j'imagine, ce n'est pas vrai – je me souviens», 1 –сказал один из тех, кто мастерски владеет композицией.1 «Люди полагают, что я выдумываю; это неправда – я припоминаю» (франц.).Что касается меня, то я еще не могу показать ни одной картины, пожалуй, даже ниодного рисунка.Но этюды я делаю. Именно поэтому я очень хорошо представляю себе, что можетнаступить время, когда я тоже научусь быстро делать композиции.В самом деле, трудно сказать, где кончается этюд и где начинается картина.Я задумал несколько более крупных, тщательно проработанных вещей, и в случае, еслимне станет ясно, как передать наблюдаемые мной эффекты, я оставлю у себя этюды, о которыхидет речь, потому что они мне, безусловно, понадобятся. Это будет нечто в таком роде: фигурына фоне светлого окна.У меня готовы этюды голов и против света, и повернутые к свету, и я уже несколько разбрался за целую фигуру – женщина за наматыванием пряжи, за шитьем, за чисткой картофеля.Полный фас и профиль – это очень трудный эффект.Думаю все-таки, что кое-чему я научился.397 note 20Я но хотел много говорить об этом и спорить с тобой, когда ты во время пребыванияздесь сказал, что я еще переменюсь и не захочу навсегда остаться тут, подобно тому как Маувене захотел навсегда остаться в Блумендале.Может быть, ты и прав, но я покамест не вижу никакого смысла менять местожительства, потому что природа здесь красивая и у меня хорошая мастерская.Не забывай, что, по моему твердому убеждению, самое лучшее для крестьянскогохудожника – брать пример с барбизонцев и жить в самой гуще того, что пишешь: ведь всельской местности природа каждый день раскрывается с совершенно новой стороны.Короче, вот две причины, по которым следует жить в деревне: работать там можнобольше, а тратить меньше.398Вполне вероятно, что мама, Вил и Кор в будущем году переедут в Лейден. Тогда из всехнаших в Брабанте останусь я один.И отнюдь не исключено, что я останусь здесь до конца жизни. В сущности, у меня одножелание – жить в деревенской глуши и писать деревенскую жизнь. Я чувствую, что могу найтисебе здесь поле деятельности; таким образом, я тоже возьмусь за плуг и начну прокладыватьсвою борозду.Предполагаю, что ты придерживаешься на этот счет иного мнения и, возможно,предпочел бы, чтобы я избрал себе другое место жительства. Мне иногда кажется, что у тебябольше данных для городской жизни, в то время как я, наоборот, чувствую себя дома скореевне города.Мне еще предстоит преодолеть много трудностей, прежде чем я заставлю людейпонимать мои картины, а пока что я решил но позволять себе падать духом. Помнится, яоднажды читал, что у Делакруа было отвергнуто 17 картин «dix-sept refuses» 1 – рассказывал онсвоим друзьям. Как раз сегодня я думал, какими чертовски отважными людьми были всеноваторы.1 «Семнадцать отвергнутых» (франц.).Но борьбу надо продолжать, и я буду сражаться за себя, как бы мало я ни стоил…На этой неделе я намерен начать композицию с крестьянами, сидящими вечером вокругблюда с картофелем. Впрочем, возможно, что свет я сделаю не вечерний, а дневной, или тот идругой, или, как скажешь ты, – «ни тот, ни другой». Но, независимо от того, получится у менячто-нибудь или нет, я все равно начну делать этюды для разных фигур.400Думаю сделать серию сцен из сельской жизни, короче, les paysans chez eux 1…1 Крестьяне у себя дома (франц.).Не спорю, в Бретани, в Катвейке, в Боринаже природа выглядит, пожалуй, еще болеезахватывающе и драматично, но здешние пустоши и деревни все-таки очень красивы, и раз уж ятут нахожусь, я вижу в них неистощимый источник сюжетов из сельской жизни; нужно толькоодно – наблюдать и работать…Думаю переехать к первому мая; отношения у меня с мамой и сестрами, разумеется,хорошие, но я все-таки вижу и чувствую, что так будет лучше: мы едва ли долго выдержимвместе.Причина здесь не во мне и не в них, а скорее всего в несовместимости взглядов людей,которые стремятся сохранить определенное общественное положение, и крестьянскогохудожника, который об этом просто не думает.Я называю себя крестьянским художником, и это действительно так; в дальнейшем тебестанет еще яснее, что я чувствую себя здесь в своей тарелке. И не напрасно я провел так многовечеров у шахтеров, торфяников, ткачей и крестьян, сидя и размышляя у огня, если, конечно,работа оставляла мне на это время.Крестьянская жизнь, которую я наблюдаю непрерывно, в любое время суток, настолькопоглотила меня, что я, право, ни о чем другом не думаю.Ты пишешь, что настроение публики, а именно eo равнодушие к работам Милле,которое ты имел случай наблюдать на выставке, не вдохновляет ни художников, ни тех, ктодолжен продавать их картины. Тут я согласен с тобой, однако Милле предчувствовал и знал этосам. Читая Сансье, я был поражен фразой, которую Милле сказал еще в начале своей карьеры.Дословно я ее не помню, а смысл, в общем, такой: «Равнодушие было бы опасно для меня, еслибы я мечтал щеголять в красивой обуви и жить по-барски; но поскольку я хожу в деревянныхбашмаках, я вывернусь». Так оно и получилось.Я, надеюсь, тоже не забуду, что ходить надо «в деревянных башмаках», то естьдовольствоваться той же едой, питьем, одеждой и жилищем, что и сами крестьяне.Именно так поступал Милле. В сущности, он ничего иного и не желал, поэтому, на мойвзгляд, он, как человек, показал пример художникам, чего, скажем, Израэльс и Мауве, живущиедовольно роскошно, не сделали. И я повторяю: Милле – это отец Милле, это в любом вопросевождь и советчик молодых художников. Большинство тех из них, кого я знаю, – а знаю янемногих, – должны быть благодарны ему за это; что же касается меня, то я полностьюразделяю точку зрения Милле и безоговорочно верю ему. Я так подробно рассуждаю об этойего фразе потому, что ты сам упоминаешь, что фигуры крестьян, написанные – пусть дажевеликолепно – кем-нибудь из городских жителей, все-таки всегда напоминают предместьяПарижа. У меня тоже всегда создавалось такое впечатление (хотя, по-моему, «Женщина,копающая картошку» Бастьен-Лепажа безусловно представляет собой исключение); но непотому ли это происходит, что художники лично недостаточно глубоко прониклись духомдеревенской жизни? Милле ведь сказал и другое: «В искусстве надо жертвовать своей шкурой!»401Я был очень рад узнать мнение Портье, но весь вопрос в том, останется ли он при нем доконца. Впрочем, я знаю, что изредка все-таки встречаются люди, взгляды которых не меняютсяв зависимости от настроений публики. Я очень рад, что Портье нашел в моих этюдах нечто«индивидуальное» – я ведь все больше и больше пытаюсь быть самим собой, не очень заботясьо том, сочтут мою работу уродливой или красивой. Этим я не хочу сказать, что мнебезразлично, останется господин Портье при своем добром мнении или нет; напротив, япостараюсь делать вещи, которые укрепят его в этом мнении.Этой же почтой ты получишь несколько экземпляров литографии. Наброски, сделанныемною в хижине, мне хочется, с некоторыми изменениями, превратить в картину. Возможно, уменя получится такая вещь, которую Портье не стыдно будет показать, а нам – послать навыставку. По крайней мере, это сюжет, прочувствованный мною; поэтому и я сам не хужелюбого критика смогу указать на его слабые стороны и некоторые явные ошибки. Тем не менеев нем есть какая-то жизнь, и ее там, пожалуй, больше, чем в некоторых идеально правильныхкартинах.402Существует, по-моему, школа импрессионистов, хотя знаю я о ней очень мало. Однакомне известно, кто те наиболее оригинальные и значительные мастера, вокруг которых, каквокруг оси, должны вращаться и пейзажисты, и крестьянские художники. Это Делакруа, Милле,Коро и прочие. Таково мое собственное убеждение, правда, недостаточно четкосформулированное…Надеюсь, мне повезет с картиной «Едоки картофеля». Работаю я также над краснымзакатом. Чтобы писать жизнь крестьян, нужно быть мастером в очень многих отношениях.С другой стороны, я не знаю иной темы, над которой работалось бы так спокойно – всмысле душевного покоя, даже если при этом приходится преодолевать всевозможныематериальные затруднения…На прошлой неделе я видел у одного знакомого очень недурной реалистический этюдголовы старухи, сделанный кем-то, кто прямо или косвенно является учеником Гаагскойшколы. Но в рисунке, равно как в цвете, замечалась определенная нерешительность,определенная ограниченность – на мой взгляд, значительно большая, чем видишь у старогоБломмерса, Мауве или Мариса. И это явление угрожающе распространяется, когда реализмвоспринимают в смысле буквального правдоподобия, то есть точного рисунка и локальногоцвета. Однако ведь в реализме есть и кое-что другое.403Хочу сообщить тебе, что работаю над «Едоками картофеля». Написал новые этюдыголов и особенно сильно изменил руки. Стараюсь, прежде всего, внести в картину жизнь…Я не отправлю тебе «Едоков картофеля» до тех пор, пока не буду убежден, что в нихчто-то есть. Но я двигаюсь с ними вперед и думаю, в них появилось нечто совершенно иное,чем все, что ты когда-либо видел в моих работах. По крайней мере, отчетливо видел.Я, прежде всего, имею в виду жизнь. Я воссоздаю ее по памяти на самой картине. Новедь ты сам знаешь, сколько раз я писал до этого головы! Кроме того, я каждый вечер забегаю кмоим натурщикам и кое-что уточняю прямо на месте.Однако в картине я даю свободу своим мыслям и фантазии, чего не делаю в этюдах, гдетакой творческий процесс хотя и может иметь место, но где пищу для воображения надо искатьв реальности, если хочешь, чтобы оно не пошло по ложному пути.Как ты знаешь, я написал господину Портье: «До сих пор я делал только этюды, теперьпришла очередь картин». И я буду держаться этого курса.Намереваюсь вскоре послать тебе еще несколько этюдов с натуры.Вот уже второй раз в моей жизни играют большую роль высказывания Делакруа.Первый раз это была его теория цвета; теперь я прочел его беседу с другими художниками отом, как делать, вернее, создавать картину.Он утверждает, что лучшие картины создаются по памяти, «par coeur» 1 – вот как онвыражается.1 Наизусть (франц.).404 note 21Поздравляю с днем рождения и от всей души желаю тебе здоровья и счастья. Оченьхотел бы послать тебе сегодня «Едоков картофеля», но картина еще не совсем закончена, хотяработа подвигается успешно.Самое картину я напишу за сравнительно короткий срок и большей частью по памяти,но работа над этюдами голов и рук заняла у меня всю зиму.Что касается тех нескольких дней, которые я потратил на картину сейчас, то это былонастоящее сражение, но такое, в которое я шел с большим воодушевлением, хотя все времябоялся, что у меня ничего не выйдет. Писать – ведь это тоже «agir-creer». 11 Творить (франц.).Когда ткачи ткут материал, который, кажется, называется шевиот, или своеобразнуюшотландскую, пестро-клетчатую ткань, они, как ты знаешь, ставят перед собою цель получитьшевиот особой переливчатой окраски в серых тонах, а изготавливая многоцветную клетчатуюткань, добиться того, чтобы самые яркие цвета уравновешивали друг друга, ткань не била вглаза и рисунок на расстоянии производил бы гармоничное впечатление.Серый, сотканный из красных, синих, желтых, грязно-белых и черных нитей, и синий,перебитый зеленой и Оранжево-красной или желтой нитью, выглядят совершенно иначе, чемсотканные из одноцветных нитей, иными словами, они больше переливаются ж в сравнении сними однотонные кажутся жесткими, холодными и безжизненными. Но как ткачу или, вернее,тому, кто составляет узор и намечает комбинацию цветов, не всегда бывает легко точнорассчитать количество нитей и их направление, так и художнику часто трудна сплести мазки водно гармоничное целое.Думаю, что если бы ты мог сопоставить первые живописные этюды, сделанные мною поприезде сюда, в Нюэнен, и картину, над которой я сейчас работаю, ты увидел бы, что всесвязанное с цветом стало у меня значительно живее…Что же касается «Едоков картофеля», то я уверен – эта картина будет хорошосмотреться в золоте. Однако она будет выглядеть не хуже и на стене, оклеенной обоямиглубокого цвета спелой ржи.Ее просто невозможно смотреть без такого окружения.На темном фоне она не так хорошо смотрится, а блеклый фон для нее и вовсе негодится: ведь на первый взгляд она создает впечатление очень серого интерьера…Повторяю, картину нужно повесить изолированно и дать ей обрамление цвета темногозолота или бронзы…В ней я старался подчеркнуть, что эти люди, поедающие свой картофель при светелампы, теми же руками, которые они протягивают к блюду, копали землю; таким образом,полотно говорит о тяжелом труде и о том, что персонажи честно заработали, свою еду. Я хотелдать представление о совсем другом образе жизни, чем тот, который ведем мы, цивилизованныелюди. Поэтому я отнюдь не жажду, чтобы вещь нравилась всем и чтобы каждый сразу жеприходил от нее в восторг.Целую зиму я держал нити будущей ткани и подбирал выразительный узор; и хотя тканьу меня получилась на вид необработанная и грубая, нити были подобраны тщательно и всоответствии с определенными правилами. Не исключено, что у меня вышла настоящаякрестьянская картина. Я даже знаю, что это так. Тот же, кто предпочитает видеть крестьянслащавыми, пусть думает, что хочет. Я лично убежден, что добьюсь лучших результатов,изображая сюжет во всей его грубости, чем пытаясь придать ему условное изящество.Я считаю, что крестьянская девушка в пыльной, латанной синей юбке и лифе, которыепод воздействием непогоды, ветра и солнца приобрели самые тонкие оттенки, выглядит кудакрасивее богатой дамы. Нарядившись же в платье последней, она потеряет все свое очарование.Крестьянин в бумазейной одежде на поле выглядит гораздо живописнее, чем в воскресенье,когда он идет в церковь, напялив на себя некое подобие господского костюма.Точно так же не следует сообщать крестьянской картине условную гладкость. Еслитакая картина пахнет салом, дымом, картофельным паром – чудесно: в этом нет ничегонездорового; если хлев пахнет навозом – хорошо: так хлеву и положено; если поле пахнетспелой рожью или картошкой, гуано или навозом – это здоровый запах, особенно длягородских жителей.Такие полотна могут чему-то их научить. Крестьянская картина не должна бытьнадушенной. Интересно, понравится ли она тебе хоть чем-нибудь? Надеюсь – да. Я очень рад,что именно сейчас, когда господин Портье изъявил желание заняться моими работами, я сосвоей стороны могу предъявить нечто более значительное, чем просто этюды. Что же касаетсяДюран-Рюэля, который нашел мои рисунки не заслуживающими внимания, ты все-таки покажиему «Едоков картофеля». Он, несомненно, сочтет картину уродливой – неважно: пусть, тем неменее, посмотрит и убедится, что наши искания не лишены энергии.Ты, конечно, услышишь: «quelle croute» 1 – но ты, как и я сам, подготовлен к такимотзывам. Несмотря ни на что, мы должны и впредь давать что-то настоящее и правдивое.Писать деревенскую жизнь – серьезное дело, и я не простил бы себе, если бы отказался отпопытки писать картины, которые наведут на серьезные размышления тех, кто серьезнозадумывается над искусством я жизнью.1 «Какая мазня!» (франц.).Милле, де Гру и многие другие явили нам пример выдержки и показали, что не надообращать внимания на критические замечания вроде «Мерзко», «Грубо», «Грязно», «Дурнопахнет» и т. д. и т. д. После таких художников колебаться было бы просто стыдно.Нет, крестьян надо писать так, словно ты сам один из них, словно ты чувствуешь ямыслишь так же, как они: ведь нельзя же быть иным, чем ты есть.Я часто думаю, что крестьяне представляют собой особый мир, во многих отношенияхстоящий гораздо выше цивилизованного. Во многих, но не во всех – что они знают, например,об искусстве и ряде других вещей?405Я думаю, ты поймешь, что я хотел выразить в картине «Едоки картофеля». Портье,надеюсь, тоже поймет. Она очень темная: для белого, например, я почти не употреблял белого,а просто брал нейтральный цвет, состоящий из смеси красного, синего, желтого, скажем,киновари, парижской синей и неаполитанской желтой.Цвет этот сам по себе довольно темно-серый, но в картине он выглядит белым.Объясню, почему я так сделал. Сюжет у меня – серый интерьер, освещенный небольшойлампой. Серая холщовая скатерть, закопченная стена, грязные чепчики, в которых женщиныработали в поле. – все это – если смотреть, прищурив глаза – кажется в свете лампы оченьтемно-серым, тогда как сама лампа, несмотря на ее желтовато-красный блеск, светлее, дажегораздо светлее, чем белый, о котором идет речь.Теперь возьмем цвет тела. Я отлично знаю, что при поверхностном наблюдении, то естькогда наблюдаешь, не вдумываясь, он кажется так называемым телесным цветом. В началеработы над картиной я так его и писал – например, желтой охрой, красной охрой и белым.Но то, что у меня получилось, оказалось слишком светлым и явно никуда не годилось.Что было делать? Я уже закончил все головы, весьма тщательно проработав их. Но тут янемедленно переписал их заново, и цвет, в котором они теперь написаны, напоминает цветочень пыльной картофелины, разумеется, неочищенной.Переделывая их, я вспоминал меткую фразу, сказанную о крестьянах на картинахМилле: «Кажется, что его крестьяне написаны той самой землей, которую они засевают».Вот слова, которые неизменно приходят мне на ум, когда я вижу крестьян за работой какна воздухе, так и в помещении.И я совершенно уверен, что если бы попросить Милле, Добиньи или Коро написатьснежный пейзаж, не употребляя белого, они сделали бы это и снег на картине выглядел быбелым…Пойми меня правильно: я не говорю, что Милле не употреблял белого, когда писал снег;я просто хочу сказать, что он и другие представители тональной живописи могли бы обойтисьбез белого, если бы захотели, точно так же как Паоло Веронезе писал, по словам Делакруа,белотелых, светловолосых обнаженных женщин цветом, который, если его рассматриватьотдельно, напоминает уличную грязь…Надеюсь, «Едоки картофеля» докажут тебе, что у меня есть своя собственная манеравидения, но в то же время и кое-что общее с другими художниками, например, кое с кем избельгийцев. Картина Иозефсона отвергнута. Какой стыд! Но почему бы отвергнутымхудожникам не объединиться и не сделать кое-чего для себя? В единении – сила.408Мне не терпится узнать, видел ли Портье «Едоков картофеля». То, что ты говоришь офигурах, – верно: они не то, что этюды голов. Вот почему я хотел было попробовать сделатьих совсем иначе, а именно – начать с торса, а не с головы.Но тогда все стало бы совсем другим. Что же касается того, как они сидят, то незабывай: эти люди сидят совсем не на таких стульях и не так, как это делают, например,завсегдатаи кафе Дюваль.Самым прекрасным из всего, что я видел, была женщина, просто опустившаяся наколени, как в первом наброске, который я послал тебе.Ну, теперь уж пусть все остается так, как получилось; если же когда-нибудь мывозьмемся за это снова, мы, конечно, попробуем сделать все по-другому.Эти дни я опять усердно занимался рисованием фигур…В новых рисунках я начинаю фигуры с торса, и, как мне кажется, они благодаря этомустановятся объемнее.Если пятидесяти рисунков недостаточно, я сделаю сто, а если и ста мало, то еще больше,пока не добьюсь того, чего хочу, а именно – чтобы все было закруглено и закончено, чтобы,так сказать, не было видно ни начала, ни конца фигуры и она составляла одно гармоничноеживое целое.Знаешь, это как раз тот вопрос, который ставится в книге Жигу: «Ne pas prendre par laligne, mais par le milieu» 1…1 Исходить не из контура, а из массы (франц.).Еще несколько слов. Снова и снова советую тебе изучать для собственной твоей пользыразличные высказывания Эжена Делакруа о цвете.Хотя я и не очень осведомлен о положении дел в мире искусства, откуда я изгнан за моидеревянные башмаки и пр., все же я вижу по статье Мантца, например, что даже сейчассуществуют знатоки и любители искусства, которые кое-что знают, как знали Торе и ТеофильГотье…Тщательно изучи для своей же пользы вопрос о красках и пр. Я тоже думаю им занятьсяи с благодарностью прочту все, что ты найдешь на эту тему. Последние дни я занят тем, чтопытаюсь при выполнении руки применить на практике замечание Делакруа о рисунке «Ne pasprendre par la ligne, mais par le milieu». В данном случае есть достаточно возможностей исходитьиз овала. Моя цель – научиться рисовать не руку, а жест, не математически правильнуюголову, а общую экспрессию. Например, уметь показать, как землекоп подымает голову, когдапереводит дух или разговаривает. Короче говоря, показать жизнь.410 note 22Надеюсь отправить тебе на этой неделе небольшой ящик, помеченный V2 и содержащий:одну картину – «Хижина»;одну акварель – то же;одну акварель – «Продажа на слом»;двенадцать этюдов маслом.В числе последних есть голова, которую я невольно написал после того, как прочел«Жерминаль»…Там ты найдешь и ее вариант – профиль на фоне «плоской засеянной сахарной свеклойравнины, под беззвездным ночным небом, плотным и темным, как чернила».На этом фоне выступает голова откатчицы, в ее чертах есть что-то от мычащей коровы,голова существа, порожденного этой «равниной, беременной новым племенем, черной армиеймстителей, которая медленно вызревает в бороздах для жатвы грядущих веков и первые росткикоторой вскоре пробьются наверх, сквозь толщу земли».Однако выражение лица откатчицы, по-моему, получилось лучше на том этюде, которыйя пометил особым значком и сделал еще тогда, когда не прочел «Жерминаль» и не думал о нем.Это просто крестьянка, возвращающаяся домой с поля, где сажала картофель, вся покрытаяпылью.Собираюсь вторично написать хижину. Сюжет необычайно захватил меня: двеполуразрушенные хижины под одной камышовой крышей напомнили мне двух старых, дряхлыхлюдей, которые постепенно превратились в одно существо и стоят, поддерживая друг друга.Это жилье представляет собой дом из двух половин с двойной дымовой трубой. Такиездания здесь встречаются часто.Будь у меня время, я мог бы многое сказать о Жерминале», так как нахожу эту книгувеликолепной.411Сегодня я отправил тебе небольшой ящик, о котором шла речь; помимо того, что я ужеперечислил, в нем содержится еще одна картина: «Крестьянское кладбище».Я опустил некоторые подробности: мне просто хотелось выразить с помощью этихразвалин ту мысль, что крестьяне испокон веков уходят на покой в те же самые поля, которыеони вскапывают всю свою жизнь; мне хотелось показать, какая простая вещь смерть ипогребение – такая же простая, как осенний листопад: холмик земли, деревянный крест, ибольше ничего. Лежащие вокруг поля, которые начинаются там, где кончается трава кладбища,образуют за невысокой оградой бесконечную линию горизонта, похожего на горизонт моря. Ивот эти развалины говорят мне, что разрушаются, несмотря на свои глубокие корни, и вера, ирелигия, а крестьяне живут и умирают с той же неизменностью, что и раньше, расцветая иувядая, как трава и цветы, растущие здесь, на кладбищенской земле.«Les religions passent, Dieu demeure» 1 – вот что говорит Виктор Гюго, который недавнотоже обрел покой…1 «Религии исчезают, бог остается» (франц.).Последнее время я слишком занят рисунками и поэтому не скоро сумею послать тебенесколько фигур целиком.Работая над хижинами – ты, вероятно, сочтешь их подражанием Мишелю, хотя это нетак, – я нашел сюжет таким замечательным, что не удержался и написал еще нескольковариантов этих «человечьих гнезд», которые так напоминают мне гнезда крапивников.Ах, можно не сомневаться, что каждый, кто в наши дни пишет крестьян и вкладывает вэту работу всю душу, непременно привлечет на свою сторону часть публики, причем часть нехудшую, хотя, быть может, и не большую. Это не исключает того, что во второй половинемесяца мне придется положить зубы на полку. Но ведь то же самое случается и с крестьянскимипарнями, а они, тем не менее, не утрачивают жизнерадостности.Как мне хотелось в прошлое воскресенье, чтобы ты был со мной, когда мы ходили на этудолгую прогулку! Я вернулся домой весь покрытый грязью: нам пришлось целых полчасаперебираться через ручей. Живопись все более становится для меня таким же возбуждающим иволнующим занятием, как охота; по существу, это и есть охота за моделями и красивымивидами.412 note 23Живописание крестьянской жизни – это нечто долговечное; сражение, уже выигранноедругими, все равно продолжается, так что его всегда можно выиграть снова. У нас еще отнюдьне слишком много крестьянских художников, и если появятся целые сотни новых, от этого, по-моему, будет только польза.Украсить французские мэрии картинами на сюжеты из сельской жизни, вроде техполотен, что были выставлены в Салоне, – очень неплохая мысль.Думаю, что ее следует и впредь проводить в жизнь.Но еще важнее то, что картины, изображающие крестьян, проникают в дома, виллюстрированные журналы и в форме репродукций доходят непосредственно до народа.Поэтому периоды подавленности у меня – всего лишь мимолетное настроение.413Если бы я хоть что-нибудь зарабатывал, если бы у нас был пусть даже самый скудныйпостоянный источник средств к существованию и если бы твое желание стать художникомприняло, скажем, ту же форму, что у Эннебо из «Жерминаля», разумеется, с поправкой наразницу в возрасте и т. п., – какие картины ты мог бы создать! Будущее всегда не похоже нато, чего ожидаешь: поэтому не стоит загадывать наперед. Оборотная сторона живописи состоитв том, что художнику, даже если его картины не продаются, все равно нужны деньги на краскии модели для того, чтобы двигаться вперед. В этом-то вся беда.Однако в остальном живопись и, на мой взгляд, особенно живописание сельской жизниприносит успокоение даже тогда, когда в жизни много неприятностей и огорчений.Я хочу сказать, что живопись заменяет художнику родину и что, занимаясь ею, он неиспытает тоски по родине, того странного чувства, которое угнетало Эн-небо.Эпизод, который я тогда тебе описал, взволновал меня еще и потому, что я в свое времяиспытал буквально такое же стремление сделаться жнецом или землекопом. Мне ведь тожеприелась скука цивилизованной жизни. Жать хлеб и копать землю, если, конечно, заниматьсяэтим всерьез, – лучше: чувствуешь себя более счастливым пли, по крайней мере, подлинноживым.Хорошо зимой утопать в глубоком снегу, осенью – в желтых листьях, летом – вспелой ржи, весной – в траве; хорошо всегда быть с косцами и крестьянскими девушками –летом под необъятным небом, зимой у закопченного очага; хорошо чувствовать, что так было ибудет всегда.Вот тогда можно спать на соломе и есть черный хлеб: от этого становишься толькоздоровее.414Ежедневно я много работаю над фигурой: мне ведь надо сделать еще сотню рисунков,пожалуй, даже больше, до того как я с нею покончу. Я хочу найти нечто новое, такое, чего нет вмоих старых рисунках, схватить характер крестьян – особенно здешних.Приближается пора уборки урожая, когда мне придется работать вовсю – как во времяжатвы, так и во время копки картофеля. Добывать модели станет вдвое труднее, и все же этонеобходимо: я с каждым днем все больше и больше убеждаюсь, что нельзя быть слишкомуверенным в себе и что нужно постоянно «охотиться за моделью», как выражается Доде (встатье «История моей книги», которая посвящена «Королям в изгнании» и которую я недавнопрочел).415Сегодня меня посетил утрехтский художник Венкебах, близкий знакомый Раппарда. Онпишет пейзажи и, как я слышал, довольно известен; он получил в Лондоне медальодновременно с Раппардом…Что же касается Раппарда, то я только что написал ему. Я требую, чтобы на этот раз онрешительно отказался от того, что написал. Ты видишь, Тео, как много зависит от того,насколько человек последователен в своей работе. Я написал Раппарду, что нам следуетбороться не друг с другом, а с кое-чем иным и что в данный момент художники, посвятившиесебя изображению сельской жизни и жизни простого народа, должны объединиться, ибо вединении – сила.В одиночку с такой задачей не справиться, целая же группа единомышленников можетсделать куда больше.Ты тоже должен набраться мужества; быть может, если нам удастся найти друзей, мывоодушевимся и, вместо того чтобы заниматься раздорами, затеем Крестьянскую войну противтех художников, которых сегодня видишь в каждом жюри и которые, будь то в их власти,воспрепятствовали бы новаторским идеям Милле.418Если теперь, когда у тебя находятся эти четыре холста и еще несколько небольшихэтюдов с хижинами, их увидит тот, кто не знаком с другими моими работами, такой человек,конечно, подумает, что я пишу исключительно хижины. То же самое и с серией голов. Носельская жизнь так многообразна, что если художник хочет выразить ее во всей полноте, емудействительно нужно «работать, как несколько каторжников сразу», по выражению Милле.Можно, конечно, смеяться над словами Курбе: «Писать ангелов? А кто их видал?» А вотя, например, добавил бы: «Суд в гареме? А кто видел суд в гареме?» (картина БенжаменаКонстана). «Бой быков? А кто его видал?» У нас и без того слишком много разных мавров,испанцев, кардиналов и всяких там исторических полотен многометровой длины и ширины,непрерывно продолжающих появляться. Какая от всего этого польза, и зачем все это делается?Такие картины уже через несколько лет начинают казаться устаревшими, скучными и все менееинтересными.Но, быть может, они хорошо написаны? Допускаю. Когда в наши дни критики стоятперед такими картинами, как полотно Бенжамена Констана или «Прием у кардинала» работы непомню уж какого испанца, они по обычаю с глубокомысленным видом рассуждают об«искусной технике». Но как только те же самые критики оказываются перед картиной изсельской жизни или, допустим, рисунком Рафаэлли, они с тем же глубокомысленным видомначинают критиковать технику.Ты, вероятно, сочтешь мои резкие отзывы несправедливыми, но я никак не могупримириться с тем, что все эти экзотические картины пишутся в мастерской.Нет, пойди-ка попиши на воздухе, прямо на месте! Там всякое случается – например, стех четырех картин, которые ты получишь, я снял, по крайней мере, сотню, а то и больше мух,не считая пыли и песка.Не говорю уже о том, что, когда в течение нескольких часов тащишь картину черезвересковую пустошь и изгороди, ее царапают колючки и т. д., что, когда приходишь на пустошьпосле нескольких часов ходьбы по такой погоде, как сейчас, ты измучен и вспотел от жары, чтомодели не стоят спокойно, как профессиональные натурщики, и что эффекты, которые хочешьсхватить меняются в течение дня.Не знаю, как тебя, а меня сельская жизнь захватывает тем сильнее, чем больше яработаю. И меня все меньше интересуют кабанелеподобные произведения, к которым я отношутакже вещи Жаке, нынешнего Бенжамена Констана и столь высоко ценимую, но невыразимоскучную технику итальянцев и испанцев. Imagiers! 1 Я часто думаю об этом словечке Жаке. Темне менее у меня нет никаких partis pris: я люблю Рафаэлли, который пишет отнюдь не крестьян,я люблю Альфреда Стевенса, Тиссо, также делающих нечто совсем иное, я люблю хорошийпортрет.1 Картинщики (франц.).Золя, хотя он допускает вопиющие ошибки в суждении об отдельных картинах, в своейкниге «Мои ненависти» прекрасно говорит об искусстве в целом: «В произведении искусства яищу и люблю человека-художника».Знаешь, я считаю такой подход совершенно правильным; я спрашиваю тебя, что зачеловек, провидец, мыслитель, наблюдатель, что за человеческий характер стоит заопределенными картинами, технику которых так расхваливают? Очень часто за ними никто нестоит. А вот Рафаэлли – индивидуальность, Лермит – индивидуальность, да и перед многимикартинами почти неизвестных художников ощущаешь, что они сделаны с волей, чувством,страстью и любовью. Техника картины из сельской жизни или – как у Рафаэлли – из бытагородских рабочих предполагает совсем иные трудности, чем гладкопись и поза какого-нибудьЖаке или Бенжамена Констана. Она требует, чтобы художник изо дня в день жил в хижинах,торчал вместе с крестьянами на полях – летом на солнце и жаре, зимой на снегу и холоде,работал не дома, а на воздухе и не во время короткой прогулки, а постоянно, как крестьянин.Спрашиваю тебя, принимается ли все это во внимание и так ли уж я неправ, критикуятаких критиков, которые в наше время особенно часто жонглируют этим, порою стольбессмысленным словом «техника» (значение его становится все более и более условным)?Учитывая тяжкий труд и все тревоги, через которые проходишь, чтобы написать«скорбящего крестьянина» и его хижину, я беру на себя смелость утверждать, что это болеедолгий и утомительный путь, чем проделывают авторы многих экзотических картин (скажем,«Суда в гареме» или «Приема у кардинала»), разрабатывая свои изысканно эксцентричныесюжеты.Ведь в Париже легко получить любую модель – араба, испанца, мавра: нужно толькозаказать и заплатить. Тому же, кто, как Рафаэлли, пишет парижских тряпичников в ихсобственных кварталах, приходится куда труднее, и работа его гораздо серьезнее.На первый взгляд писать крестьян, тряпичников и рабочих – самое простое дело; а наделе в живописи нет ничего более трудного, чем эти, обыкновенные фигуры.Насколько мне известно, не существует ни одной академии, где можно научитьсярисовать и писать землекопа, сеятеля, женщину, вешающую котелок над огнем, или швею; затов каждом мало-мальски крупном городе есть академия с широким выбором моделей для любыхфигур – исторических, арабских, времен Людовика XV, короче, не существующих вдействительности.Когда я пошлю тебе и Серре начало серии «Полевых работ» – этюды землекопов иликрестьянок, полющих, подбирающих колосья и т. д., вы с ним, вероятно, обнаружите в нихнедостатки, о которых мне будет полезно узнать и которые я, быть может, признаю и сам.Хочу, однако, указать на одно обстоятельство, заслуживающее, пожалуй, внимания. Всеакадемические фигуры сложены на один манер и, как говорится, лучше нельзя – безупречно,безошибочно. Догадываешься, к чему я клоню? Они не дают возможности раскрыть нечтоновое.Совсем по-другому обстоит дело с фигурами Милле, Лермита, Регаме, Домье: они тожехорошо сложены, но apres tout, 1 иначе, чем учит академия.1 В конечном счете (франц.).Считаю, что, какой бы правильной ни была академическая фигура, даже сделаннаясамим Энгром (исключая, однако, его «Источник», потому что эта вещь была, есть и всегдабудет чем-то поистине новым), она в наши дни непременно окажется бесполезной, если ейнедостает современности, интимности, подлинного действия.Возможно, ты спросишь: «Когда же фигура перестает быть ненужной, даже приусловии, что в ней есть ошибки и существенные ошибки?»Когда землекоп копает, когда крестьянин – это крестьянин, а крестьянка – этокрестьянка. Есть в этом что-то новое? Да, есть, ибо даже фигуры Остаде и Терборха неработают, как те, которые написаны в наши дни.Мне хотелось бы еще многое сказать по этому поводу, в частности, о том, как сильно ясам хочу работать лучше и насколько предпочитаю работу некоторых художников своейсобственной.Спрашивается, знаешь ли ты хоть одного землекопа, хоть одного сеятеля у художниковголландской школы? Пытались ли они когда-нибудь написать рабочего? Пытался ли это сделатьВеласкес в своем «Водоносе» или народных типах? Нет. Фигуры на картинах старых мастеровне трудятся. Я сейчас как раз корплю над фигурой женщины, которую видел прошлой зимой:она откапывала репу из-под снега.В нашем веке такие вещи делали Милле, Лермит и вообще живописцы сельской жизни,Израэльс, например; они считают, что такие сюжеты прекраснее любых других. В нашем векеотносительно мало среди бесчисленных художников таких, кто хочет делать фигуру преждевсего ради самой фигуры, то есть ради формы и моделировки, но даже они не умеют еепредставить себе иначе, как в действии, и делают то, чего избегали старые мастера, в том числеголландцы, которые изображают действие весьма условно, – повторяю, они хотят писатьдействие ради самого действия.Работать так, чтобы картина или рисунок были изображением фигуры ради фигуры,ради невыразимо гармоничной формы человеческого тела и в то же время ради изображениятого, как откапывают репу из-под снега. Достаточно ли ясно я выражаюсь? Надеюсь, что да.Скажи Серре только одно – то, что я могу сформулировать в нескольких словах: у обнаженнойнатуры Кабанеля, у дамы Жаке и у крестьянки, нарисованной не Бастьен-Лепажем, апарижанином, который учился рисунку в академии, фигуры всегда будут выполнены в одной итой же, иногда очаровательной манере и всегда одинаково правильно, с точки зренияпропорций и анатомии.Но когда фигуру рисуют Израэльс, Домье или, например, Лермит, форма тела будетощущаться гораздо сильнее и все же – вот почему я упомянул Домье – пропорции будутпорой чуть ли не приблизительными, а структура и анатомия вовсе неправильны на взгляд«академиков». Но все в целом будет у них жить. Особенно у Делакруа.И все-таки я еще недостаточно ясно выразил свою мысль. Скажи Серре, что я был бы вотчаянии, если бы мои фигуры были правильными; скажи ему, что я не хочу, чтобы они былиакадемически правильны; скажи ему, что я имею в виду следующее: в момент, когда землекопафотографируют, он, конечно, не копает. Скажи ему, что я нахожу великолепными фигурыМикеланджело, хотя ноги у них, несомненно, чересчур длинны, а бедра и зад чересчур широки.Скажи ему, что Милле и Лермит являются для меня подлинными художниками по той причине,что они пишут вещи не такими, как они выглядят, если сухо я аналитически копировать их, атак, как они, Милле, Лермит, Микеланджело, чувствуют их. Скажи ему, что мое заветноежелание – научиться делать такие же ошибки, так же перерабатывать и изменятьдействительность, так же отклоняться от нее; если угодно, пусть это будет неправдой, котораяправдивее, чем буквальная правда.Мне пора заканчивать, но я хотел бы еще раз подчеркнуть, что те, кто изображают жизнькрестьян, жизнь народа, пусть даже сейчас они не относятся к числу процветающиххудожников, могут со временем оказаться более долговечными, чем парижские певцыэкзотических гаремов и кардинальских приемов. Я знаю, что человек, который в неподходящиймомент нуждается в деньгах, всем неприятен; я могу оправдывать себя только тем, что писатьсамые обыкновенные на первый взгляд вещи иногда всего труднее и дороже.Траты, которые я должен делать, если хочу работать, подчас слишком велики посравнению с тем, чем я могу располагать. Уверяю тебя, если бы не воздух и ветер, закалившиеменя не хуже, чем иного крестьянина, я не выдержал бы, потому что на мои собственные нуждыу меня ровно ничего не остается.Но мне для себя и не требуется ничего, как не требуется ничего крестьянам, которые нестремятся жить иначе, чем они живут.Деньги, о которых я прошу, нужны мне на краски и, главным образом, на модели. Повсему, что я пишу тебе о рисовании фигуры, ты, вероятно, можешь в достаточной мере ясносудить, насколько страстно я стремлюсь к своей цели.Ты недавно писал мне, что Серре «убежденно» говорил с тобой об известныхнедостатках в строении фигур «Едоков картофеля».Из моего ответа ты мог заключить, что я и сам критикую то же, что критикует он…Теперь, когда мы начинаем говорить о самих фигурах, у меня найдется, что сказать. Всловах Рафаэлли содержится его взгляд на характерность – он разумен, уместен и к тому жеподкрепляется самими рисунками.Люди, вращающиеся в художественных и литературных кругах Парижа, как, например,Рафаэлли, мыслят, однако, иначе, чем я, находящийся здесь, в гуще крестьянской жизни. Я хочусказать, что они пытаются подытожить свои идеи одним словом: Рафаэлли, в частности, говоряо фигурах будущего, употребляет слово характерность. Я согласен с ним в том, что касаетсясути, но в правильность самого слова верю так же мало, как в правильность других слов, так жемало, как в правильность и точность моих собственных выражений.Я предпочитай не говорить, что в землекопе должна быть характерность, а выразитьсвою мысль по-иному: крестьянин должен быть крестьянином, землекоп должен копать, тогда вних будет нечто существенно современное. Но из этих слов, даже если я прибавлю к нимписьменное пояснение, могут быть – я сам это чувствую – сделаны такие выводы, которых яотнюдь не имею в виду. Мне было бы очень, очень желательно не уменьшать расходы намодели, расходы, уже сейчас обременительные для меня, а, напротив, еще немножко увеличитьих, потому что у меня совершенно иная цель, чем умение нарисовать «одну фигурку».Повторяю, фигура крестьянина за работой – только она и есть подлинно современнаяфигура, душа современного искусства, такое, чего не делали ни греки, ни художникиРенессанса, ни старая голландская школа.Это вопрос, над которым я думаю каждый день.Разница между мастерами современности, как великими, так и малыми (под великими яразумею Милле, Лермита, Бретона, Херкомера; под малыми, скажем, Рафаэлли и Регаме), истарой школой не часто бывает отчетливо выражена в статьях об искусстве. Поразмысли надэтим замечанием и, может быть, ты сочтешь его правильным.Фигуру крестьянина и рабочего начали писать как «жанр», но сейчас, когда у тех, ктопишет ее, есть такой вождь, как великий мастер Милле, она стала сутью современногоискусства и останется ею.Люди, подобные Домье, заслуживают самого глубокого уважения, ибо они –открыватели новых путей. Простая обнаженная, но современная фигура, какой ее возродилиЭнне и Лефевр, занимает теперь очень видное место. Бодри и в особенности скульпторы, как,например, Мерсье и Далу, – это тоже чрезвычайно крупное явление.Однако крестьяне и рабочие, в конце концов, не разгуливают нагишом; значит, нетникакой необходимости представлять их себе как обнаженные фигуры. Чем большехудожников примется за фигуры рабочих и крестьян, тем больше мне это будет по душе. Личноменя сильнее всего привлекает именно эта тема. Письмо получилось длинное, и тем не менее яне знаю, сумел ли я достаточно ясно выразить свои мысли.420Твой визит действительно произвел на меня не слишком утешительное впечатление:сейчас я, как никогда, убежден, что в ближайшие годы тебе грозит больше трудностей, чем тысебе представляешь.Я продолжаю настаивать, что это – роковое следствие твоего решения направить своюэнергию не туда, куда надо, – не на живопись, в которой ты мог бы работать и двигатьсявперед вместе со мной…А ведь совсем недавно ты писал мне, что теперь гораздо больше уверен в достоинствахмоих работ…Сообщаю для твоего сведения точные подробности о моем денежном положении наостаток года.Мне надо расплатиться с тремя надоедающими мне поставщиками: первому я должен 45гульденов, второму – 25 и третьему – 30. Эти суммы составляют остаток моей задолженностипо счетам, которые в течение года были, конечно, гораздо внушительнее, но которые я всевремя с максимальным напряжением для себя старался по возможности гасить наличными.Итак, дефицит – 100 гульденовЗатем арендная платаза ноябрь – 25 «Итого 125 гульденов = 250 франков.Теперь предположим, что я получу от тебя в сентябре, октябре, ноябре и декабре 4 X 150фр. = 600 фр. Таким образом, до нового года у меня остается 350 фр. Прими во внимание и то,что в текущем месяце у меня но остается буквально ничего, а его еще надо прожить.Таким образом, с августа по первое января, то есть почти пять месяцев, я должен будужить и писать на 350 фр.Я уложился бы, как минимум, в 150 фр. в месяц, хотя и без удобств, но все-такиуложился бы.Однако на протяжении четырех месяцев мне предстоит еще выплатить 250 фр. за краскии помещение; значит, мою работу будут до такой степени тормозить и затруднять, что япотеряю голову и скажу: «Продавайте все, что у меня есть, но дайте мне работать!»В этом месяце я без колебаний отдал все, что у меня было, лишь бы утихомиритькредиторов; но безденежье, явившееся следствием этого, достаточно неприятная штука.Последнее слово, которое я могу сказать по этому поводу, таково: если бы работы моибыли вялы и неприятны, я счел бы, что ты прав, когда говоришь: «Здесь я ничего не могуподелать».423 note 24Последние две недели мне не давали покоя почтенные господа священники, которыеуведомили меня, – разумеется, с самыми лучшими намерениями: они ведь, как и все прочие,считают своей обязанностью печься обо мне, – что я не должен заводить близкие отношения слюдьми не моего круга; со мной-то они объяснялись именно в таких выражениях, зато с«людьми низшего круга» говорили совсем другим тоном, угрожая и требуя, чтобы они непозволяли мне рисовать их.На этот раз я прямо обратился к бургомистру и объяснил ему, что дело это совершенноне касается священников, которым следует оставаться в своей области и заниматься духовнымивопросами. Как бы то ни было, сейчас мне никто не препятствует, и надеюсь, так будет ивпредь.Девушка, которую я часто писал, оказалась беременной, и я попал на подозрение, хотяне имею никакого касательства к случившемуся. К счастью, я узнал об истинном положениивещей от самой девушки, и так как в данном случае весьма некрасивую роль сыграл один изчленов здешнего нюэненского католического капитула, его собратья не смогут, по крайнеймере, на этот раз добраться до меня.Как видишь, писать или рисовать людей в их домах и за работой совсем нелегко.Во всяком случае, в данном вопросе попам будет совсем не просто взять верх, и янадеюсь этой зимою сохранить за собой прежние модели – типичных старых брабантцев.У меня опять готово несколько новых рисунков.Однако за последние дни решительно никто не согласился позировать мне на воздухе. Ксчастью для меня, местный священник изо всех сил старается снискать нелюбовь своихприхожан. Тем не менее дело вышло скверное, и если бы так пошло дальше, мне пришлось быуезжать отсюда. Ты спросишь, зачем я стараюсь прослыть человеком неприятным. Иногда этонужно. Разговаривай я с попами мягко, они, конечно, обошлись бы со мной без всякой жалости.А когда моей работе мешают, я не знаю иного пути, как око за око, зуб за зуб.Местный священник зашел так далеко, что даже обещал людям деньги, если они недадут рисовать себя, но они мужественно ответили, что предпочитают зарабатывать у меня, чемклянчить у него. Но, как видишь, позируют они мне только ради заработка, и даром я недобьюсь от них ничего.425Что касается работы, то в последние дни, как я уже сообщал тебе, я писал натюрморты,и мне это ужасно нравится. Я пошлю тебе несколько штук.Я знаю, что натюрморты трудно продать, но они удивительно полезны, и я буду писатьих всю зиму. Ты получишь большой натюрморт с картофелем, в котором я пытался передатьтелесность, иными словами, выразить материал так, чтобы он приобрел массу, плотность, вес,так, чтобы ты, например, почувствовал боль, если швырнуть в тебя такой картофелиной.В общем, сам увидишь.История, которая у меня вышла со священником, больше не доставляет мне огорчений.Конечно, здесь, в деревне, всегда найдутся богобоязненные туземцы, которые будут по-прежнему подозревать меня; во всяком случае, ясно одно – священник весьма охотно свалилбы всю вину на меня. Но поскольку я не виноват, любые пересуды оставляют меня совершенноравнодушным: пока они не мешают моей работе, я не обращаю на них никакого внимания. Скрестьянами, у которых произошел этот случай и к которым я часто ходил рисовать, я остался вхороших отношениях: меня так же охотно принимают у них в доме, как и раньше. Сейчас язанят тем, что пишу натюрморты с птичьими гнездами; четыре уже закончены; думаю, чтолюдям, хорошо знающим природу, понравится цвет мха, сухих листьев и трав.426 note 25На этой неделе побывал в Амстердаме, но успел посмотреть только музеи. Я провел тамтри дня: уехал туда во вторник, а вернулся домой в четверг. Результат таков: я очень рад, чтопоехал coute que coute; 1 я твердо решил, что отныне не буду надолго лишать себя возможностисмотреть картины.1 Невзирая ни на что (франц.).Я все откладывал и откладывал эту поездку, как и многое другое, по причине связанныхс нею расходов. Теперь я больше не считаю такую экономию разумной и искренне радуюсьэтому. Для моей работы чрезвычайно необходимо смотреть старые картины: глядя на них, ясовсем иначе, чем раньше, уясняю себе вопросы техники; кроме того, посещение музеев почтицеликом удовлетворяет мою потребность в развлечениях.Не знаю, помнишь ли ты, что слева от «Ночного дозора» и, следовательно, симметрично«Синдикам цеха суконщиков» висит картина (ранее неизвестная мне) Франса Хальса и П. Кодде
