– человек двадцать офицеров в полный рост. Рассмотрел ли ты ее как следует? Одна эта
картина уже стоит поездки в Амстердам, особенно для колориста. В ней есть одна фигура –
знаменосец в глубине левого угла, прямо у рамы, – которая с головы до пят сделана в сером,
вернее, в жемчужно-сером цвете, особого нейтрального тона, вероятно, достигнутого с
помощью оранжевого и синего, смешанных таким образом, что они нейтрализуют друг друга.
Варьируя этот основной тон, делая его то чуть темнее, то чуть светлее, художник достигает
того, что вся фигура кажется написанной одним и тем же серым цветом. Однако кожаные
башмаки сделаны из другого материала, чем чулки, последние выглядят иначе, чем складки
штанов, а те, в свою очередь, отличаются от куртки; в каждой детали костюма чувствуется
особый материал, все они очень сильно отличаются друг от друга по расцветке и все-таки
принадлежат к одной семье серого. Но это еще не все!
В этот серый художник вводит синий, оранжевый и немножко белого: шелковые банты
на куртке – божественного светло-серого цвета, перевязь и флаг – оранжевые, воротник –
белый.
Оранжевый, белый, синий – национальные цвета того времени; оранжевый и синий,
противопоставленные друг другу, – великолепное сочетание на фоне серого, составленного
именно с помощью смешения двух этих цветов, которые (имея в виду цвет) я назвал бы
противоположными электрическими полюсами; к тому же эти цвета противопоставлены так
искусно, что они взаимно усиливают друг друга на сером и белом.
Дальше в этой картине мы снова находим противопоставление оранжевого синему,
затем великолепнейшего черного великолепнейшим белым; головы – их около двадцати –
дышат жизнью и отвагой. А техника! А цвет! А какая выправка у всех этих людей! А как
сделаны фигуры в целом!
Но этот оранжево-бело-синий парень в левом углу!.. Я редко встречал такую
божественно прекрасную фигуру. Это нечто единственное в своем роде.
Делакруа пришел бы от нее в восторг, ну, просто в бесконечный восторг. Я буквально
прирос к месту. «Певца» – поясной портрет смеющегося парня в зеленовато-черном тоне с
кармином, в цвете тела тоже кармин, ты, конечно, знаешь.
Поясной портрет человека в желтом, тускло лимонном, чье фиолетоватое лицо
благодаря противопоставлению тонов выглядит великолепной смелой бронзой, тебе,
несомненно, тоже знаком.
Бюрже писал о «Еврейской невесте» Рембрандта так же, как писал о Вермеере
Дельфтском, о «Сеятеле» Милле, о Франсе Хальсе, – восторженно и самозабвенно. «Синдики
цеха суконщиков» – превосходны, это прекраснейшее творение Рембрандта, и все же что за
интимная, что за бесконечно симпатичная картина, написанная d'une main de feu, 1 «Еврейская
невеста», которую не оценивают столь же восторженно! Видишь ли, в «Синдиках» Рембрандт
верен натуре, хотя даже при этой верности он, как всегда, парит высоко, в небесах, в
бесконечности; однако Рембрандт умел делать и кое-что иное, когда ему не надо было
придерживаться буквальной точности, необходимой, например, в портрете, и он мог быть
поэтом, то есть творцом. Таков он в «Еврейской невесте».
Как хорошо понял бы эту картину Делакруа! Что за благородное, бесконечно глубокое
чувство! Как верны в данном случае слова: «II faut etre mort plusieurs fois pour peindre ainsi». 2 О
картинах Франса Хальса можно сказать, что он всегда остается на земле; Рембрандт же
исполнен столь глубокой тайны, возвещает нам о таких вещах, для выражения которых нет слов
ни в одном языке.
Рембрандта совершенно справедливо называют волшебником – это нелегкое призвание.
1 Огненной рукой (франц.).
2 «Нужно несколько раз умереть, чтобы написать вот так» (франц.).
Я упаковал несколько натюрмортов, ты их получишь на следующей неделе вместе с
двумя видами Амстердама, которые я набросал на ходу, а также несколькими рисунками. В
ближайшие дни пошлю тебе также книгу Гонкура «Шери». Гонкур всегда прекрасен: у него
честная манера письма, и работает он исключительно тщательно.
В Амстердаме я видел две картины Израэльса – «Рыбака из Зандворта» и одну из самых
последних его работ: старуха, осевшая, как мешок с тряпьем, у кровати, на которой лежит тело
ее мужа.
Обе картины я считаю шедеврами. Пусть люди в фарисейских, пустых, лицемерных
выражениях болтают о технике, сколько им влезет; истинным художником всегда руководит та
совесть, которая называется чувством. Его душа, стремления, мозг не подчиняются кисти,
напротив, его кисть подчиняется мозгу. Кроме того, истинный художник не боится холста, а
холст боится истинного художника.
В Амстердаме я видел также картины современников – Виткампа и других. Виткамп,
пожалуй, самый лучший из всех: он напоминает Жюля Бретона; другие, которых я имею в виду,
но не хочу называть, – это те, кто вечно болтает о том, что у них называется техникой, и кто,
на мой взгляд, слаб именно в технике. Ты знаешь все эти холодные, серые тона, которые
считаются изысканными, хотя на самом деле они плоски, неинтересны, по-детски беспомощно
составлены. В наши дни на рынок выбрасывается масса обыкновенных красок, нарочно
