смешанных с белилами для удобства художников, которые пишут в так называемой изысканной
светлой цветовой гамме.
Знаешь, я нахожу, что техника, колорит, моделировка «Рыбака из Зандворта» очень
напоминают Делакруа. Они великолепны. Современные холодные, плоские, серые тона мало
чего стоят в смысле техники – они всегда остаются краской, тогда как, смотря Израэльса, о
краске забываешь. Разумеется, я говорю не о Япе Марисе, Виллеме Марисе, Мауве, Нейхейсе,
которые, равно как и Бломмерс, работают в хорошей манере и каждый в своей собственной
цветовой гамме. Однако я не думаю, Тео, что школа этих мастеров и последователи их стоят
многого.
Был я также в музее Фодор. *
«Пастух» Декана действительно шедевр. Помнишь ли ты Межссонье – набросок «У
смертного ложа»? А Диаза?
Затем там есть Босбоом, Валдорп, Нейен, Рохюссен, оригинальные художники эпохи,
кончившейся лет сорок тому назад. Я всегда охотно смотрю их.
Рохюссен, как и Гаварни, отличается задором.
Натюрморты, которые я посылаю тебе, – это этюды для изучения цвета.
Хочу заниматься ими и впредь: думаю, что это небесполезно. Со временем они
потускнеют, но, скажем, через год будут выглядеть лучше, чем сейчас, так как по высыхании их
можно будет покрыть лаком. Полагаю, что если ты у себя в комнате прикрепишь кнопками к
стене большое количество моих этюдов – старые вперемешку с новыми, ты увидишь связь,
существующую между ними. Их различные краски хорошо гармонируют друг с другом. Кстати,
о черном: чем больше я вижу картин, написанных в холодной, по-детски беспомощной
цветовой гамме, тем больше я радуюсь, что мои этюды находят слишком черными.
Посмотри, какими красками написан «Рыбак из Зандворта». Он написан красным,
синим, желтым, черным, грязно-белым, коричневым (все хорошо смешано и перепутано), не так
ли? Когда Израэльс говорит, что не нужно писать черно, он наверняка имеет в виду не то, что
обычно делается черным цветом, а просто хочет сказать, что тени тоже должны иметь цвет, а
это не исключает ни одной цветовой гаммы, какой бы она ни была темной, и уж подавно гаммы,
состоящей из черных, коричневых и глубоких синих тонов.
Но что толку рассуждать о беспомощной мазне? Не гораздо ли лучше думать о
Рембрандте, Франсе Хальсе, Израэльсе?
Письмо получается очень длинным. Но хотя ты, пожалуй, не поверишь тому, что я
говорю о красках, и сочтешь меня пессимистом или чем-нибудь еще похуже, когда я
утверждаю, что серый цвет, который считается сейчас изысканным, – весьма уродлив, или не
одобряю гладкую выписанность лиц, рук и глаз, поскольку все великие мастера работали
совершенно иначе, не исключено все-таки, что, сам занимаясь изучением искусства, – я рад,
что ты вновь углубился в эти штудии, – ты мало-помалу изменишь свои взгляды…
Две дощечки, которые я написал в Амстердаме, были сделаны в большой спешке: одна
написана прямо в зале ожидания на вокзале, куда я пришел слишком рано, а другая утром, до
ухода в музей, куда я отправился к десяти часам.
Тем не менее посылаю их тебе. Рассматривай их как изразцы, на которых несколькими
мазками что-то набросано.
Что же касается конца месяца, мой мальчик, то я буквально сижу на мели и не знаю, что
делать. Не можешь ли ты прислать мне еще 20 фр. или хоть сколько-нибудь?
В будущем месяце мне опять придется рассчитываться за краски, а 1 ноября надо будет
платить 25 гульденов за жилье.
Я говорил еще кое с кем насчет моих работ и теперь, куда бы я ни ехал, буду брать с
собой несколько вещей. Сейчас царит общее затишье, что позволяет без особых затруднений
найти возможность выставиться.
Главное – побольше писать: это необходимо, если мы хотим добиться успеха; именно
потому что сейчас затишье, надо много работать.
427
Два наброска Амстердама, к сожалению, немного повреждены. Они отсырели в дороге, а
потом, когда они сохли, дощечки покоробило, на них налипла пыль и т. д. Посылаю их все же
для того, чтобы показать тебе, что, пытаясь за какой-нибудь час торопливо передать полученное
впечатление, я делаю это с не меньшим чувством, чем тот, кто анализирует свои впечатления и,
следовательно, дает себе отчет в том, что делает. Последнее – это, конечно, не то, что просто
чувствовать, иначе говоря, получать впечатления: между впечатлением и его анализом, то есть
умением разобрать его на составные части и снова сложить, вероятно, существует большая
разница. И все-таки написать что-нибудь с ходу очень приятно.
Когда я снова смотрел старые голландские картины, меня особенно поразило то, что
большинство их было написано быстро, что такие великие мастера, как Франс Хальс,
Рембрандт, Рейсдаль и многие другие, по возможности делали все с первого раза и старались
поменьше возвращаться к готовой вещи для поправок.
И заметь вот еще что: если вещь была хороша, они так ее и оставляли. Я особенно
восхищаюсь руками у Рембрандта и у Хальса, руками, которые живут, хотя они и не закончены
в том смысле, в каком это требуется в наши дни. Пример – некоторые руки в «Синдиках» и
«Еврейской невесте», а также у Франса Хальса.
Головы, глаза, носы, рты тоже сделаны с первого мазка, без каких-либо поправок. Унгер
