нейтрального цвета, полученного за счет смешения синего с оранжевым; другой – того же
самого нейтрального цвета, но несколько измененного простым добавлением желтого…
Знаешь, телесные краски у Франса Хальса тоже земляные, если употреблять это слово в
определенном, по крайней мере, часто встречающемся значении. Иногда – осмелюсь даже
сказать, всегда – с этим обстоятельством у Хальса как-то связан контраст между тоном
костюма и тоном лица.
Красный и зеленый – цвета контрастные. У «Певца» (коллекция Дюппера) в цвете тела
есть тона кармина, в черных рукавах – зеленые тона, а в нарукавных лентах – красный
другого тона, нежели кармин. У оранжево-бело-синего парня, о котором я писал тебе,
сравнительно нейтральный цвет лица – землистый розовый, кажущийся фиолетовым благодаря
контрасту с кожаным костюмом франсхальсовского желтого цвета. В лице у желтого, тускло-
лимонного парня совершенно явственно виден тускло-фиолетовый. Так вот, чем темнее костюм,
тем иногда светлее лицо, и это не случайно: портрет художника и портрет его жены в саду
содержат, по крайней мере, два черно-фиолетовых (сине-фиолетовый и красно-фиолетовый) и
простой черный (желто-черный?); повторяю: красновато-фиолетовый и сине-фиолетовый,
черный и черный – все три цвета самые темные, и вот лица очень светлые, необычайно
светлые, даже для Хальса.
Словом, Франс Хальс – колорист из колористов, колорист ранга Веронезе, Рубенса,
Делакруа, Веласкеса. О Милле же, Рембрандте и, скажем, Израэльсе справедливо говорится, что
их сила скорее в гармонии, чем в колорите.
А теперь скажи: можно или нельзя употреблять черный и белый, не запретный ли они
плод?
Думаю, что нет: у Франса Хальса есть не меньше двадцати семи различных оттенков
черного. Что касается белого, то ты и сам знаешь, какие потрясающие картины делают белым
по белому некоторые современные колористы. Что вообще означает слово нельзя?
Делакруа называл белый и черный спокойными цветами и соответственно употреблял
их. Не следует питать предубеждение против них, потому что употреблять можно все тона –
само собой разумеется, к месту и в гармонии с остальными.
429
Изучение законов цвета, бесспорно, помогает перейти от инстинктивной веры в великих
мастеров к отчетливому пониманию того, почему мы находим ту или иную картину красивой, а
это поистине необходимо в наши дни, когда, поразмыслив, убеждаешься, до какой степени
произвольны и поверхностны суждения о произведениях искусства.
Ты не должен бранить меня за пессимизм в вопросе о современной торговле картинами,
потому что пессимизм вовсе не предполагает малодушия. Вот что я говорю себе: предположим,
я прав, усматривая в поразительной спекуляции с ценами на картины все большую аналогию с
торговлей тюльпанами. Повторяю: предположим, что, подобно торговле тюльпанами в конце
прошлого столетия, торговля картинами, равно как и спекуляция другими предметами,
прекратится к концу нашего столетия так же, как возникла, то есть сравнительно быстро.
Спекуляция тюльпанами прекращается – цветоводство остается. Я лично и в хорошие и в
плохие времена готов удовольствоваться участью скромного садовника, который любит свои
растения.
Тем временем на палитре моей наступила оттепель и холод первых попыток прошел.
Правда, начиная что-то делать, я еще часто спотыкаюсь, но краски уже ложатся на холст
сами собой, и, беря одну из них за исходную точку, я отчетливо вижу, что должно последовать
за ней и как вдохнуть во все это жизнь…
Как уже сказано, я считаю твое письмо о черном очень разумным; твои слова о том, что
не надо писать локальным цветом, тоже совершенно верны. Но это но удовлетворяет меня. По
моему мнению, за отказом от локального цвета стоит еще многое другое.
«Les vrais peintres sont ceux qui ne font pas la couleur locale» 1 – вот о чем говорили
между собой Блан и Делакруа.
1 «Настоящие художники те, кто не пишет локальным цветом» (франц.).
Не должен ли я понимать это так, что художнику лучше исходить из красок на его
палитре, чем из красок природы? Я хочу сказать вот что: нельзя ли, собираясь писать, например
голову, и зорко наблюдая находящуюся перед тобой натуру, рассуждать следующим образом –
раз эта голова представляет собой гармонию красно-коричневого, фиолетового, желтого, то
есть сплошь смешанных цветов, значит, я положу на палитру фиолетовый, желтый, красно-
коричневый и смешаю их друг с другом.
От натуры я сохраняю определенную последовательность и определенную точность в
размещении тонов; я изучаю натуру для того, чтобы не наделать глупостей и остаться в
пределах разумного, однако меня мало интересует, точно ли такой же у меня цвет, как в натуре,
– с меня достаточно, если он выглядит на моем холсте так же красиво, как в жизни.
Портрет работы Курбе, написанный мужественно и свободно в разнообразных красивых,
глубоких тонах красно-коричневого, золотого, более холодного фиолетового, затененного
черным для выделения переднего плана, и с кусочком тонированного белого полотна, для того
чтобы глаз мог отдохнуть, – такой портрет гораздо красивее, чем портрет работы любого
