И, наконец, платановую аллею у вокзала. Всего, со дня приезда сюда, 12 этюдов.
Погода здесь неустойчивая, часто бывает пасмурно, и дует ветер, но миндаль уже
повсюду зацвел. В общем, я очень доволен, что мои картины – на выставке «Независимых».
Будет хорошо, если ты навестишь Синьяка. Очень рад, что он, как ты пишешь в
последнем письме, произвел на тебя более выгодное впечатление, чем в первый раз… Как твое
здоровье? Мое налаживается, только вот еда для меня – сущее мучение: у меня жар и поэтому
нет аппетита. Ну, все это – вопрос времени и терпения…
Знаешь, мой дорогой, я чувствую себя прямо как в Японии – утверждаю это, хотя еще
не видел здешней природы в ее обычном великолепии.
Вот почему я не отчаиваюсь и верю, что моя затея – поездка на юг окончится успешно,
хотя и огорчаюсь, что расходы здесь большие, а картины не продаются. Здесь я нахожу новое,
учусь, и организм мой не отказывает, если, конечно, я обращаюсь с ним более или менее
бережно.
Мне хочется – и по многим причинам – обзавестись пристанищем, куда, в случае
полного истощения, можно было бы вывозить на поправку несчастных парижских кляч – тебя
и многих наших друзей, бедных импрессионистов.
На днях я присутствовал при расследовании преступления, совершенного у входа в один
здешний публичный дом, – два итальянца убили двух зуавов. Я воспользовался случаем и
заглянул в одно из таких учреждений…
Этим и ограничиваются мои любовные похождения в Арле. Толпа чуть-чуть (южане, по
примеру Тартарена, предприимчивы скорее на словах, чем на деле) не линчевала убийц,
сидевших под стражей в ратуше, но все свелось к тому, что итальянцам и итальянкам, включая
мальчишек-савояров, пришлось покинуть город.
Я рассказал тебе это лишь потому, что я видел, как все бульвары Арля заполонила
возбужденная толпа; это было на редкость красиво.
Три последние этюда я сделал с помощью известной тебе перспективной рамки. Я очень
ношусь с нею, так как считаю вполне вероятным, что ею в самое ближайшее время начнут
пользоваться многие художники; не сомневаюсь, что старые итальянцы, немцы и, как мне
кажется, фламандцы также прибегали к ней.
Сейчас этим приспособлением будут, вероятно, пользоваться иначе, нежели раньше, но
ведь так же дело обстоит и с живописью маслом. Разве с помощью ее сегодня не достигают
совсем иных эффектов, чем те, которых добивались ее изобретатели – Ян и Губерт ван Эйки?
Хочу этим сказать вот что: я до сих пор надеюсь, что работаю не только для себя, и верю в
неизбежное обновление искусства – цвета, рисунка и всей жизни художников. Если мы будем
работать с такой верой, то, думается мне, надежды наши не окажутся беспочвенными…
Очень огорчаюсь за Гогена – особенно потому, что здоровье его подорвано. Он теперь
уже не в таком состоянии, чтобы житейские превратности могли пойти ему на пользу;
напротив, они лишь вымотают его и помешают ему работать.
470
Посылаю тебе несколько строк для Бернара и Лотрека, которым клятвенно обещал
писать. Переправь им при случае мою записку…
Получил записочку от Гогена. Жалуется на плохую погоду, пишет, что все время болеет
и что наихудшая из всех житейских превратностей – безденежье, к которому он приговорен
пожизненно.
Последние дни – непрерывные дожди и ветер. Сижу дома и работаю над этюдом,
набросок которого ты видел в письме к Бернару. Я старался сделать его по колориту похожим
на витражи и четким по рисунку и линиям.
Читаю «Пьер и Жан» Мопассана. Прекрасно! Прочел ли ты предисловие, где
отстаивается право автора утрировать действительность, делать ее в романе прекраснее, проще,
убедительнее, чем в жизни, и разъясняется, что хотел сказать Флобер своим изречением:
«Талант – ото бесконечное терпение, а оригинальность – усилие воли и обостренная
наблюдательность?»
Здесь есть готический портик – портик св. Трофима, которым я начинаю восторгаться.
Однако в нем есть нечто настолько жестокое, чудовищное, по-китайски кошмарное, что
этот замечательный по стилю памятник кажется мне явлением из иного мира, иметь что-то
общее с которым мне хочется так же мало, как с достославным миром римлянина Нерона.
Сказать тебе всю правду? Тогда добавлю, что зуавы, публичные дома, очаровательные
арлезианочки, идущие к первому причастию, священник в стихаре, похожий на сердитого
носорога, и любители абсента также представляются мне существами из иного мира. Я хочу
этим сказать не то, что я чувствую себя как дома лишь в мире художников, а то, что, по-моему,
лучше дурачиться, чем чувствовать себя одиноким. Полагаю, что был бы очень невеселым
человеком, не умей я во всем видеть смешную сторону.
471
Я написал цветущие абрикосы в светло-зеленом плодовом саду. Порядком помучился с
закатом, фигурами и мостом – этюдом, о котором уже писал Бернару.
Так как плохая погода помешала мне работать с натуры, я попробовал закончить этюд
дома и вконец его испортил. Я сразу же повторил этот сюжет на другом холсте, но уже без
фигур и в серой гамме, потому что погода изменилась…
Благодарю также за все, что ты сделал для выставки «Независимых». Я очень рад, что их
выставили вместе с другими импрессионистами.
