что это дает мне новый, свежий взгляд на вещи.
Когда ты в следующий раз пришлешь мне деньги, я куплю хорошие хорьковые кисти,
которые, как я обнаружил, являются по существу рисовальными кистями, то есть
предназначены для того, чтобы рисовать краской, скажем, руку или профиль. Они решительно
необходимы, как я замечаю, и для исполнения мелких веточек; лионские кисти, какими бы
тонкими они ни были, все равно кладут слишком широкие полосы и мазки…
Затем хочу сообщить тебе, что совершенно согласен с некоторыми пунктами твоего
письма.
Прежде всего, я полностью согласен с тем, что при всех своих достоинствах к
недостатках отец и мама такие люди, каких нелегко найти в наше время: чем дальше, тем реже
они встречаются, причем новое поколение совсем не лучше их; тем более их надо ценить.
Лично я искренне ценю их. Я только боюсь, как бы их тревога насчет того, в чем ты
сейчас их разуверил, не ожила снова – особенно, если они опять увидятся со мной. Они
никогда не поймут, что такое живопись, никогда не поймут, что фигурка землекопа, вспаханные
борозды, кусок земли, море и небо – сюжеты такие серьезные, трудные и в то же время такие
прекрасные, что передаче скрытой в них поэзии безусловно стоит посвятить жизнь.
И если впоследствии наши родители еще чаще, чем сейчас, будут видеть, как я мучусь и
бьюсь над своей работой, соскребывая ее, переделывая, придирчиво сравнивая с натурой и
снова изменяя, так что они, в конце концов, перестанут узнавать и место и фигуру, у них
навсегда останется разочарование.
Они не смогут понять, что живопись дается не сразу, и вечно будут возвращаться к
мысли, что я, «в сущности, ничего не умею» и что настоящие художники работают совсем
иначе.
Что ж, я но смею строить иллюзий. Боюсь, может случиться, что отец и мать так никогда
и не оценят мое искусство. Это не удивительно, и это не их вина: они не научились видеть так,
как мы с тобой; их внимание направлено совсем в другую сторону; мы с ними видим разное в
одних и тех же вещах, смотрим на эти вещи разными глазами, и вид их пробуждает в нас разные
мысли. Позволительно желать, чтоб все было иначе, но ожидать этого, на мой взгляд,
неразумно.
Отец и мать едва ли поймут мое умонастроение и побуждения, когда увидят, как я
совершаю поступки, которые кажутся им странными или неприемлемыми. Они припишут их
недовольству, безразличию или небрежности, в то время как на самом деле мною движет нечто
совсем иное, а именно стремление любой ценой добиться того, что мне необходимо для моей
работы. Они, возможно, возлагают надежды па мою масляную живопись. И вот, наконец, дело
доходит и до нее, но как она разочарует их! Они ведь не увидят в ней ничего, кроме пятен
краски. Кроме того, они считают рисование «подготовительным упражнением» – выражение,
которое, как тебе хорошо известно, я нахожу в высшей степени неверным. И вот, когда они
увидят, что я занимаюсь тем же, чем и прежде, они опять решат, что я все еще сижу за
подготовительными упражнениями.
Ну да ладно, будем надеяться на лучшее и постараемся сделать все возможное, чтобы их
успокоить.
То, что ты сообщаешь касательно их новой житейской обстановки, чрезвычайно меня
интересует. Я, разумеется, с наслаждением попытался бы написать такую маленькую старую
церквушку и кладбище с песчаными могильными холмиками и старыми деревянными крестами.
Надеюсь, что когда-нибудь смогу это сделать. Затем ты пишешь о пустоши и сосновой роще
вблизи от дома, а я испытываю непрестанную тоску по пустошам и сосновым лесам с
характерными для них фигурами: женщиной, собирающей хворост, крестьянином, везущим
песок, – короче говоря, по той простоте, в которой, как в море, всегда есть нечто
величественное. Меня не покидает мысль навсегда поселиться где-нибудь в деревне, если,
конечно, представится такая возможность и позволят обстоятельства.
Впрочем, у меня и здесь изобилие сюжетов – поблизости лес, берег, рейсвейкские луга,
словом, на каждом шагу новый мотив.
Благодаря живописи я все эти дни чувствую себя таким счастливым! До сих пор я
воздерживался от занятий ею и целиком отдавался рисунку просто потому, что знаю слишком
много печальных историй о людях, которые очертя голову бросались в живопись, пытались
найти ключ к ней исключительно в живописной технике и, наконец, приходили в себя, утратив
иллюзии, не добившись никаких успехов, но по уши увязнув в долгах, сделанных для
приобретения дорогих и бесполезно испорченных материалов.
Я опасался этого с самого начала, я находил и нахожу, что рисование – единственное
средство избегнуть подобной участи. И я не только не считаю рисование бременем, но даже
полюбил его. Теперь, однако, живопись почти неожиданно открывает передо мной большой
простор, дает мне возможность схватывать эффекты, которые прежде были неуловимы, причем
именно такие, какие, в конце концов, наиболее привлекательны для меня; она проливает свет на
многие вопросы и вооружает меня новыми средствами выражения. Все это вместе взятое делает
меня по-настоящему счастливым…
В живописи есть нечто бесконечное – не могу как следует объяснить тебе, что именно,
