но это нечто восхитительно передает настроение. В красках заложены скрытые созвучия и
контрасты, которые взаимодействуют сами по себе и которые иначе как для выражения
настроения нельзя использовать. Завтра надеюсь опять поработать на воздухе.
Снова читал Золя: «Ошибка аббата Муре» и «Его превосходительство Эжен Ругон».
Тоже очень хорошо. Паскаля Ругона, врача, который появляется в ряде книг Золя, но всегда на
заднем плане, я считаю благородной фигурой. Он хорошее подтверждение тому, что, как бы
порочна ни была наследственность, человек при наличии силы воли и твердых принципов
всегда может побороть рок. В своей профессии он обрел силу, которая оказалась
могущественней, чем натура, которую он унаследовал от своей семьи; поэтому он не
подчинился своим природным инстинктам, а пошел чистым, прямым путем и не попал в гнилое
болото, в котором погрязли остальные Ругоны. Он и г-жа Франсуа из «Чрева Парижа» – самые
привлекательные для меня образы Золя.
227 Воскресенье, днем
На этой неделе я написал несколько довольно больших этюдов в роще, которые
попытался выполнить энергичнее и проработать тщательнее, чем предыдущие.
На том, который, на мой взгляд, удался лучше остальных, изображен всего-навсего
кусок вскопанной почвы – белый, черный, коричневый песок после ливня, но изображен так,
что лежащие там и сям комья земли получили больше света и сильнее звучат.
Пока я сидел и рисовал этот кусок земли, налетела гроза с ужасающим ливнем, который
длился по меньшей мере час; но мне так хотелось продолжать, что я остался на своем посту,
кое-как укрывшись под большим деревом. Когда же гроза, наконец, миновала и опять взлетели
вороны, я не пожалел, что переждал дождь: почва в роще приобрела после него великолепный
глубокий тон. Так как перед дождем я начал писать низкий горизонт, стоя на коленях, то мне и
теперь пришлось работать, стоя на коленях в грязи. Такие приключения случаются довольно
часто и протекают в самых различных формах; вот почему я считаю не лишним носить простую
рабочую одежду, которая не так быстро портится. Словом, все сложилось так, что я, невзирая
на непогоду, вернулся к себе в мастерскую с этим куском земли; а ведь Мауве однажды, говоря
об одном своем этюде, совершенно справедливо заметил, что «писать такие комья земли и
сохранить в них ощущение объемности – трудное дело».
Другой этюд, сделанный мною в роще, изображает несколько больших зеленых буковых
стволов, землю, покрытую валежником, и фигурку девочки в белом. Здесь главная трудность
заключалась в том, чтобы сохранить прозрачность, дать воздух между стволами, стоящими на
разном расстоянии друг от друга, и определить их место и относительную толщину,
меняющуюся из-за перспективы, словом, сделать так, чтобы, глядя на картину, можно было
дышать и хотелось бродить по лесу, вдыхая его благоухание.
Эти два этюда я сделал с особым удовольствием, равно как и то, что наблюдал в
Схевенингене: большое пространство в дюнах утром после дождя, сравнительно зеленая трава и
на ней черные сети, разостланные огромными кругами, из-за чего на земле возникали глубокие
красноватые, черные, зелено-серые тона.
На этой мрачной земле сидели, стояли или расхаживали, как темные, причудливые
призраки, женщины в белых чепцах и мужчины, растягивавшие и чинившие сети. Все казалось
таким же волнующим, удивительно пасмурным и строгим, как на самых красивых полотнах
Милле, Израэльса или де Гру, какие только можно себе представить. Над пейзажем нависало
бесхитростное серое небо со светлой полосой на горизонте.
Несмотря на проливной дождь, я сделал там этюд на листе промасленного торшона.
Утечет еще много воды, прежде чем я научусь делать подобные вещи так энергично, как
мне хотелось бы, но именно они больше всего волнуют меня в природе…
Две недели подряд я писал, так сказать, с самого раннего утра до позднего вечера, и если
я буду продолжать в том же духе, это обойдется мне слишком дорого, поскольку работы мои
пока что не продаются.
Не исключена возможность, что, увидев мои этюды, ты скажешь, что мне следует
заниматься ими не только в те минуты, когда я чувствую особую к тому склонность, а
регулярно, как самым наиважнейшим делом, хотя оно и влечет за собой больше расходов.
Как бы то ни было, я пребываю в сомнении. Раз живопись дается мне легче, чем я
предполагал, мне, может быть, стоит вложить в нее все силы и прежде всего упорно поработать
кистью. Но я, право, не знаю…
Живопись очень привлекает меня тем, что при том же количестве труда, которое
затрачивается на рисунок, ты приносишь домой вещь, гораздо лучше передающую впечатление
и гораздо более приятную для глаза, и в то же время более правдивую. Одним словом, живопись
– более благодарное занятие, чем рисование…
На этих днях я читал грустную книгу – «Письма и дневник Герарда Бильдерса».
Он умер примерно в том возрасте, когда я начал работать, и, читая о нем, я не жалел, что
начал так поздно. Несомненно, он был несчастен и его часто не понимали, но в то же время я
нахожу его очень слабым, а его характер болезненным. Жизнь его – в своем роде история
