падали полосами – то слабыми, то более сильными, хоть и полустертыми. Вопрос – он
показался мне очень трудным – заключался в том, как добиться глубины цвета, чтобы передать
мощь и твердость земли: в то время, когда я писал ее, я впервые заметил, как много еще света
было в самых темных местах. Словом, как сохранить этот свет и в то же время сохранить
яркость, глубину и богатство цвета?
Невозможно вообразить себе ковер роскошнее, чем эта земля глубокого коричневато-
красного тона в смягченном листвой сиянии осеннего вечернего солнца.
Из этой почвы подымаются молодые буки, на которые с одной стороны падает свет, и
там они сверкающе золеного цвета; теневая же сторона этих стволов теплого, глубокого, черно-
зеленого цвета.
Позади этих молодых деревьев, позади этой коричневато-красной почвы очень нежное
голубовато-серое небо, искрящееся, теплое, почти без синевы. И на фоне его подернутый
дымкой бордюр зелени, кружево тоненьких стволов и желтоватых листьев. Вокруг, как темные
массы таинственных теней, бродят несколько фигур – сборщики хвороста. Белый чепец
женщины, нагнувшейся за сухой веткой, звучит внезапной нотой на глубоком красно-
коричневом фоне почвы. Куртка ловит свет, – падает тень, – темный силуэт мужчины
возникает на краю леса. Белый чепец, шаль, плечо, бюст женщины вырисовываются в воздухе.
Фигуры эти необъятны и полны поэзии. В сумеречной глубокой тени они кажутся огромными
незаконченными терракотами, которыми уставлена чья-то мастерская.
Я описал тебе натуру; не знаю, насколько мне удалось передать этот эффект в этюде, но
знаю, что я был поражен гармонией зеленого, красного, черного, Желтого, синего, коричневого,
серого. Писание оказалось настоящей мукой. На почву я извел полтора больших тюбика белил,
хотя она очень темная; затем понадобились красная, желтая, коричневая охры, сажа, сиена,
бистр; в результате получился красно-коричневый тон, варьирующийся от бистра до глубокого
винно-красного и до вялого светло-розоватого. На земле виден еще мох, а также полоска свежей
травы, которая отражает свет и ярко блестит, и передать это страшно трудно. Наконец, у меня
получился этюд, в котором, думается мне, есть какое-то содержание, который что-то выражает,
что бы о нем ни говорили.
Взявшись за него, я сказал себе: «Я не уйду, прежде чем на полотне не появится нечто от
осеннего вечера, нечто таинственное и по-настоящему серьезное». Но так как подобный эффект
длится недолго, мне пришлось писать быстро; фигуры введены одним махом несколькими
сильными мазками жесткой кисти. Меня поразило, как прочно сидят эти деревца в почве. Я
попробовал писать их кистью, но так как поверхность была уже густо покрыта краской, мазок
тонул в ней; тогда я выдавил корни и стволы прямо из тюбика и слегка отмоделировал их
кистью. Вот теперь они крепко стоят на земле, растут из нее, укоренились в ней.
В известном отношении я даже рад, что не учился живописи, потому что тогда я,
пожалуй, научился бы проходить мимо таких эффектов, как этот. Теперь же я говорю: «Нет, это
как раз то, чего я хочу; если это невозможно сделать – пусть: я все равно попробую, хоть и не
знаю, как это делать». Я сам не знаю, как я пишу. Я сажусь перед чистым холстом на том месте,
которое поразило меня, смотрю на то, что у меня перед глазами, и говорю себе: «Этот белый
холст должен чем-то заполниться»; неудовлетворенный, я возвращаюсь домой, откладываю его
в сторону, а немного отдохнув, снова разглядываю не без некоторой опаски, и опять-таки
остаюсь неудовлетворенным, потому что мысленно еще слишком ярко вижу перед собой
великолепную натуру, чтобы удовлетвориться тем, что я из нее сделал. Однако в своей работе я
нахожу отзвук того, что поразило меня. Я вижу, что природа говорила со мной, сказала мне что-
то, и я как бы застенографировал ее речи. В моей стенографической записи могут быть слова,
которые я не в силах расшифровать, могут быть ошибки или пропуски: но в ней все-таки
осталось кое-что из того, что сказали мне лес, или берег, или фигура, и это не бесцветный,
условный язык заученной манеры или предвзятой системы, а голос самой природы. Прилагаю
еще один набросок, сделанный в дюнах. На нем изображены маленькие кусты, листья которых
– с одной стороны – белые, с другой – темнозеленые – непрерывно шуршат и сверкают. На
заднем плане – темные деревья…
Как видишь, я изо всех своих сил углубляюсь в живопись, углубляюсь в цвет. До сих пор
я от этого воздерживался и не жалею об этом: если бы я не рисовал так много, я не смог бы
почувствовать и схватить фигуру, которая выглядит как незаконченная терракота. Но теперь я
вышел в открытое море и должен продолжать заниматься живописью, отдаваясь ей со всей
энергией, на какую я способен…
Когда я пишу на дереве или холсте, расходы мои снова увеличиваются; материал стоит
дорого, краски тоже, а расходуются ужасно быстро. Что поделаешь! С такими трудностями
сталкиваются все художники. Я твердо знаю, что у меня есть чувство цвета и что оно будет
становиться все острее и острее, ибо живопись проникла в меня до самого мозга костей. Сейчас
